Счастье в мелочах

      Счастье в мелочах. В деталях, которые кажутся незначительными в моменте. В мгновениях, которые быстро пролетают, стираясь до размытого пятна, но неизменно оставляя после себя приятное послевкусие.       Модди никогда не считал себя сентиментальным, поэтому всерьез о том, что такое счастье, не задумывался. Он жил, смеялся, радовался, обижался, грустил, был спокойным, вдохновлялся, злился, чувствовал. Без лишних философских размышлений. Просто был.       Однако что-то изменилось.       Случайно задумавшись об этом однажды, он пришёл к избитой истине — счастье в мгновениях. Пролетающих, ускользающих сквозь пальцы быстро-быстро, дарящих умиротворение и оставляющих на губах глупую улыбку даже после своего ухода.       Для Модди счастьем было быть рядом, сидеть на одном диване, обнимать, даже находиться в одном помещении или идти на расстоянии меньше метра по улице.       Ему нравилось, как Пугод воодушевленно делится своими идеями. Его лицо спокойно, как будто мыслями он переносится в свои выдуманные миры, собирает в голове будущий проект, вырисовывая все этапы постройки до деталей, превращает идею в план. И только глаза, азарт в них, почти незаметные морщинки в самых уголках, которые через несколько лет станут видными и, Модди уверен, очень красивыми, выдают, что он здесь. Полностью с Модди.       Ему нравилось, как Пугод взахлеб рассказывает о прошедшем дне. Делится всем веселым, что произошло, и искренне смеется, словно переживает это вновь. Как хмурит брови, когда рассказывает о неудачах.       Ему нравились руки Пугода. Длинные пальцы со слегка выпирающими суставами. Модди проводил рукой по тыльной стороне его ладони, подушечками пальцев, едва касаясь. Запястья Пугода были тонкими, как будто не принадлежали тому, кто целыми днями занят строительством. Модди мог обхватить их своими руками, и это ему тоже нравилось. Как и целовать его пальцы, неспеша один за другим, не видеть, но чувствовать смущение Пугода по тому, как вздрагивают ладони в его руках и напрягаются плечи.       Модди нравилось переплетать пальцы у костра, под звездным небом, чувствуя чужие мозоли — единственное, что говорило об увлечениях Пугода.       Ему нравились губы. Модди никогда не нужно было видеть скрытые шляпой глаза, чтобы прочитать его улыбку. Он знал, когда она была искренней и открытой, когда была дежурной, когда под ней пряталась обида. Пугод смешно надувал щеки, хмурился и, когда получал вместо объяснений умиление в ответ, злился ещё больше.       Модди нравилось выражение лица Пугода, когда он сам снимал с него шляпу в первые разы. Осторожно, давая привыкнуть. Пугод опускал голову, отворачивался и старался не смотреть в глаза. Ему нравилось, что спустя короткое время Пугод сам снимал шляпу, только перешагнув порог, небрежно бросая её на полку у входа вместе со всем стеснением.       Модди нравилось, что только он видел его глаза. Такие удивительные. Не желтые, не оранжевые, а как будто дорогой янтарь. С темно-коричневыми, почти черными вкраплениями. В них горела жизнь. Модди дорожил тем, что только на него они смотрят иногда с такой нежностью.       Ему нравилось, как Пугод в шутку называл его старым из-за бороды, и он только смеялся в ответ. Когда они рядом, Модди правда выглядит гораздо старше. Выше, шире в плечах, со шрамом на лице и бородой. Ему нравилось, что несмотря на уродливые рубцы, Пугод всё равно называл его красивым. Как аккуратно касался шрама, тут же одергивая руку, и робко улыбаясь.       Их разница в возрасте не так велика, как может показаться, но рядом с Модди Пугод выглядит подростком. Тонким и невысоким. Его тело худое, словно ещё по-детски угловатое, но по-взрослому гибкое. Модди нравилось, что бледная кожа под его руками становится будто ещё белее, когда он касается её своими загорелыми ладонями, ведет вдоль бедер, предплечий, пробегается кончиками пальцев по едва заметным мышцам пресса — везде. Целовать, пока губы не устанут. И лениво обниматься в конце, засыпая.       Ему нравилось вставать раньше, готовить завтрак на двоих, заваривать себе чай, а Пугоду — кофе. Слышать, как открывается дверь на втором этаже, неспешные шаги на лестнице, и получать неизменный поцелуй в щеку.       Пугод утром совсем другой. Ленивые движения, спокойная речь и теплая улыбка на губах. Модди нравилось, что только он видит его таким. И нравилось быть рядом другим самому — настоящим. Снимая на пороге их общего дома всё ехидство, упертость, жесткость и бескомпромиссность, и кладя на полку рядом с черной шляпой. Утром Пугод надевает шляпу, Модди — свой образ, и они выходят за дверь.       Ему нравилось, как Пугод всегда тянет гласные в речи. Как меняются его интонации, едва уловимо, так, что собеседник и не замечает обиды, пока Модди находит чужую руку под столом и крепко сжимает. Как в голосе Пугода не звучит сожаления, когда он говорит другим «нет», всегда выбирая их общие планы.       Модди нравилось, как настойчиво Пугод задает вопросы. Как пытается пробиться внутрь, несмотря на лаконичное «всё хорошо», как пытается понять чувства, увидеть глубже, и внимательно слушает, стараясь уловить что-то между строк. Модди нравилось, что у него получилось.       Он улыбался, когда Пугод приносил что-то из магазина в количестве, умноженном на два. Когда говорил, что кто-то пригласил его на день рождения и Пугод ответил, что они придут. Когда делал внезапные подарки, метаясь по комнате от возбуждения, и застывал на месте, пока Модди открывал шалкер.       Ему нравилось, как Пугод несмело говорил «нравишься» и получал уверенное «люблю» в ответ. Как сжимал мех руками, крепко обнимая, и целовал в лоб, вставая на носочки.       Ему нравилось в Пугоде всё. Все детали, мелочи и мгновения рядом, складывающиеся в семь букв — счастье.       Модди свое счастье готов оберегать и защищать, что бы это ни значило. И это ему тоже нравилось.