«Будешь ли ты любить меня...»

Даже летом утро в этом городе не было таким, которое предвещало теплый день, а порою и солнечный. Город, который расположился внутри горы, как в чаше, и туман, скапливаясь на её «краях», стекал вниз, каждое утро наполняя эту чашу влагой. Он клубился, оседая тихо и ненавязчиво, падая на поверхность словно бесплотная вуаль, постепенно тая, исчезая из виду, как дымка. Да, город И был городом туманов, сырости, серости. Это не был яркий город, он прятался, играя в эти жмурки поневоле. Но места приятней было не найти. Во всяком случае ему, у которого на сырость болели не раз сломанные кости, а тело всегда было жадным к солнцу, изведав тьмы закоулков, сырости подвалов, затхлости переполненных сбродом домов. «Мне бы умереть, а не жить. Но я почему-то живу…» Город И он полюбил. Тихое ненавязчивое место, почти скучное, даже серость которого была блеклой и простой. Леса, которые простоят еще сто лет, а небо будет всё таким же тяжелым, всё таким же далеким. Улицы с обшарпанными домами, крытые лавки со снедью, уставшие от своей рутины люди… люди, которых, как ему казалось, слишком много. Они шумные, противные, от них воняет, а слова их порою грязнее чем они сами. Кто бы мог подумать, что у него такое тонкое изысканное чутье на чернь, учитывая, что он и сам из такой же черни. Словно это было вчера бегали его босые грязные ноги, а чуть вздернутый носик жадно втягивал запахи окружающего мира… людского мира. Люди… были интересны, хотя позже он считал их лишь примитивным. Но они были интересными. Они умели готовить сладости, и за это он мог их полюбить. Он даже сам пытался как-то раз… хватило. Сон был тяжелым. Он всегда обладал особым чутьем, интуицией и инстинктами, потому что знал, что нельзя верить глазам, нельзя верить ушам. Смотри не на что-то, а сквозь него, и только тогда уцелеешь. Смотри не на людей, а на тварь внутри них, и только тогда спасешься. Сны были дуновением из мира совершенного иного, так он думал, и сны его часто предсказывали ему будущее. Его сны указали, куда ему двигаться, когда он потерял часть своего тела, его сны предупредили его, когда с ним захотели сделать плохие вещи… и его же сны привели его к мечу и меч этот он считал своим единственным другом. Меч никогда не предаст, меч будет верен… но, странно ли, что меч, а не сон, дважды привел его к человеку, который судьбою был выбран сыграть в его жизни ключевую, если не сказать катастрофически фатальную роль. Возможно всё могло быть и по-другому… если бы были открыты два сердца, а не одно. Еще до их встречи он знал, что она произойдет. Его сны сказали ему об этом. Они явили его облик с тем же величием, с которым лунный свет падает на землю, сны рассказали даже то, как он будет выглядеть. Высокий, изысканный, словно соткан из лунного света. Снова луна… её было так много в нем, она была повсюду: в его одежде, в цвете его кожи, в блеске его меча. Он и сам был луной, зеркалом темной глади небес, белым озером среди кромешной темноты. И как лунный свет он был чист и неприкосновенен, он был величественен и возвышен, словно существо не из людского мира. Прекрасный, молодой, красивый… вот только на глазах шелк, скрывающий их. Почему? Он этого не знал. Думал, что человек этот так величественен и чист, что попросту брезгует соприкасаться своим священным взором с этим грязным миром, даже не остерегается, а отвращается на него смотреть… и на всех, кто был в нем. На него. Особенно на него. Потому что он его искал, и он же на него напал. И вот меч привел его к нему, к воплощению его самых тайных грез. Он так часто являлся ему во снах, что успел стать кем-то вроде далекой родни, о существовании которой знаешь, но встреч которая с тобой не ищет. А он искал. Ждал. Предчувствовал. Он знал, что убийство своих самых главных врагов дало толчок процессам, которые ускорили колесо его жизни, опустив его вниз, в то время, словно как на арену, к нему вышел другой, который это же колесо воздвигло вверх. И вот он смотрит на него с низов, в которых оказался, смотрит на его величественную стать, сияние его одежд, теплые льдинки в глазах. Ну не может этот человек был хладным льдом, его лед согревал… но не всех. Не все были достойны утешиться его дивным теплом. Нужно было заслужить… а он не был тем, кто заслуживал. Наверное, именно поэтому столь дивный человек пришел, чтобы пролить его кровь, пришел, чтобы убить. Так он думал, принимая его удар, пославший волну освежающей прохлады ему в лицо. Он был похож на молодого принца, сбежавшего от своей судьбы, чтобы воплотить судьбу другую, начертанную ему свыше. И воплотил, идя путем чистым и возвышенным, словно отражая свою собственную суть. Что ж, даже по земле он, можно сказать, не ходил, уж слишком черна она была для него. Там, где он ступал, словно ковром расстилался лед, твердый и плотный, острый и холодный. — Прекрасно, — не удержался от восхищения он, смотря прямо ему в глаза. — Прекрасно! Он был великолепен, такой красоты он не видел еще никогда. Дивная, мягкая, дышащая нежностью непорочных лотосов, которые всегда останутся чисты, какая бы грязь их ни коснулась. И вот появился он, лотос совершенно другой, которого бросили в грязь слишком рано, слишком. И вынужденно почернел этот лотос, потому что не было никого, кто мог бы его спасти. А теперь, когда он почернел, когда своим существованием стал оскорблять взор тех, кто не разделил его участи, его пришли убить. Как жаль… никто не пришел его спасти, а вот убить… — Прекрасно… — уже нежнее сказал он, скрывшись в тени от лучей этого лунного света. — Твоя настойчивость вызывает доверие, ты выполнишь приказ. — Это не приказ, — голос, на удивление, мягкий, мягче, чем можно было ожидать. Такой… как свежеизготовленный зефир, белый-белый, свежий-свежий… — Это долг. Он улыбнулся. — Если долг твой велит тебе нести справедливость, то быть она должна для всех. — Ты убийца. — Я лишь продолжение настоящих убийц. Тебе бы пошире открыть глаза, друг мой, и увидеть, что вы искореняете не зло, а его жертв. Тот, кто нанял тебя, изувечил меня и мою жизнь. Я просто вернул это. Он промолчал. — Как бы с тобой ни поступили, ты не должен был убивать. — Ну а если это было убийство? — спокойно спросил он, словно заранее зная, что не будет услышан, вот и был спокоен. — Убийство? — Да, убийство ребенка… ребенка. Он умер, понимаешь? Тот снова промолчал. — Ты… жив остался, — с сомнением прозвучал его голос. — Не «я», — спокойно ответил он. — Тот «я» был убит. Ребенок был убит. Он был нежным, тихим и доверчивым, он мечтал научиться читать и желал… чтобы его любили. И был готов служить во имя этой цели, лишь бы его… любили. Маленький мальчик был убит, даоцзан. Любовь ушла. А жизнь требовала выживания. Знаешь, я ведь уже давно не тот, кем мог бы быть. Меня убили, а в теле моем посеяли семена, которые взошли, будучи отражением этих сеяльщиков. Они принесли мне страдания, и я несу их другим. Они убили меня, и я убиваю. Я всё то, что они мне дали, возвращаю. И тебя убью, лунный принц, если не уйдешь с моей дороги. Клянусь тебе, убью. Это не твое дело, не вмешивайся в предначертанное свыше. Не верши свой суд там, где не тебе его вершить. — Я защищаю справедливость. Эти слова были восприняты им еще более спокойно. Так удрученный опытом пастух смотрит на брыкающуюся овцу, которую никак не удается успокоить. И он знает, что убьет её, потому что иначе никак. Что ж, раз иначе никак, тогда… Звон мечей был громким, и на удивление пылким, как и сам бой. — Ты влез не в свое дело, — сказал он, когда их мечи скрестились, — это, что ли, твоя справедливость? Богами дано право на месть. Я больше не жертва, мои палачи, убийцы мои мертвы. Отступись… хотя бы уважая это право. Его тонкие губы сжались, и на это было приятно посмотреть. «Как же не хватает повязки», — с какой-то затаенной грустью подумал он, по выражению лица понимая, что тот не отступит. Хорошо… это тоже хорошо. Когда убьет его, то сможет вдоволь полюбоваться на этого человека. Он уложит его в лунном свете на поляне из синих цветов, среди темнеющей зеленой травы. Будет тихо, будет спокойно. Он будет лежать рядом с ним, остывающим, будет впитывать его тепло. Быть может, даже поцелует. Он ведь такой красивый, у него такое нежное, прекрасно вырезанное лицо… «Да, поцелую, — подумал он, — скорей бы их поцеловать, эти губы, пока они не остыли, пока горячи в пыле схватки…» Он не вожделел к мужчинам, но был падок на красоту, видя в ней проявление свыше. В красоте он видел всё то хорошее, что может быть в этом мире. Ребенком смотрел на красивых людей, мечтая, как они полюбят его, ведь он заслужит их любовь, он будет верен, он будет послушен, он будет… всегда рядом, ничто их не разлучит. Он мог быть самым добрым и верным ребенком, гордостью своего отца, радостью своей матери. Он был бы послушным и верным, таким он мог быть. «Не должен ты был появиться на свет…» — сказал ему кто-то, предположительно его мать. Он помнил эти слова. «Это вас, мама, не должно было быть на свете, чтобы мне не пришлось так страдать», — много лет спустя сказал он холодному камню, под которым зарыли ту женщину. А сейчас он ждал другой смерти, и тоже думал о камне, который смог бы навещать. «Друг… — с грустью думал он, бросая мягкие взгляды на эту красоту. — Друг…» У него никогда не было друзей, потому что никто не мог понять его. Он пытался сказать, пытался открыться, но его… попросту не видели, не слышали и не понимали. Маска, которая была на нем надета, была им понятней. И он перестал снимать её, и никто больше не видел ни грустный взгляд его глаз, ни печальный надлом губ, ни влаги, стекающей по его щекам. Только один человек видел, лишь один… — Прекрасно… — снова повторил он, лежа на земле. Меч был прижат к его горлу. — Прекрасно… И было непонятно, что он имел в виду, в каком из смыслов он так настойчиво произносил это слово. Неужели восхищался? Может быть… но тот, кто держал меч, замер, видя, как по щекам этим бледным скатилось несколько слезинок. Они сверкнули серебром в лунном свете и обожгли прохладные щеки. — Ты грустишь? — среди ночной тишины, среди лесного покоя, среди света луны голос казался еще мягче. — Сюэ Ян… Сюэ Ян смотрел на него как на воплощение мечты. Слишком… слишком красивый. И почему все красивые люди так жестоки? Он, кажется, всё еще был ребенком, который с восхищением смотрел на человеческую красоту, ища в ней любовь. — Убей, — тихо сказал Сюэ Ян, — убей, пока я буду смотреть на тебя. Но его меч не двигался, лунный свет стекал по его белой одежде, и синие цветы окружали их. — Не стану, — спокойно, но с нажимом, словно в душе его пробился колючий шип сомнения, сказал он. — Ты сказал… что уже мертв. — Да, — согласился Сюэ Ян. Голос его был тихим, с налетом раскрытой печали. — Я был убит, меня убили. И мне уже не вернуть себя, невозможно. Остается ждать лишь ангела смерти, который закончит мои страдания. — Страдания? — Да. Я умер, но всё еще чувствую: голод, жажду, холод. Так не должно быть. Меня, кажется, не похоронили, но я и не ищу себе могилы. Я искал тех, кто хотел бы меня полюбить, или хотя бы был бы согласен. Но таких не было. Я же не ты. Мой белый цвет втоптали, а твой нет. И сейчас ты пришел, чтобы помочь тем, кто это сделал, окончательно растоптать меня. Давай, выполняй их волю, вперед. Твой меч уже дрожит от предвкушения… Лунный свет был повсюду. Он был как солнце, только в ночи, он был как радость, только не надуманная. И синие цветы окружали их. Он смотрел и всё еще не спешил провести между ними черту, хотя и не было толком под чем — они ведь были незнакомцами, но они и никогда друг друга не поймут. Не важно, сколько красивых слов Сюэ Ян скажет, не важно, как широко распахнет свою душу. Его не услышат, и сейчас его тоже не слышат. Его свяжут и уведут на суд, а он, в котором посеяли новые семена, разумеется навестит новых сеяльщиков, чтобы вручить им урожай из этих семян. Но в этот раз было иначе. Он должен был прийти к двоим… но навестил лишь одного. Возможно… да, слишком красив тот человек был, и красота его станет даже краше, если горе сломает его. Что ж, если он не сумел ощутить его боль, Сюэ Ян не станет сдирать с него кожу, чтобы заставить её почувствовать. Он просто даст понять, что это такое, когда убивают «тебя»… когда ты у кого-то внутри. Сун Лань был его другом, и Сюэ Ян сделал ему больно. А Сяо Синчэнь… он должен почувствовать, что это такое, терять себя… в ком-то, в ком он был. Теперь у него не будет друга. Но Сюэ Ян не знал, что и глаз не будет. Он… не ожидал такого глупого трусливого поступка, как и потом не будет ожидать и иной трусости — побега из жизни. «Я дал тебе почувствовать, что это такое, когда убивают твой мир, — будет думать тогда он, — и где же твоя храбрость, где же твои устои? Ты сбежал, ты попросту сбежал. Ты не можешь быть выше меня, ты трус, ты даже не жертва. Ты просто… сбежал…» Его смерть он тоже предвидел, увидел во сне. Но не знал, что это будет самоубийство, потому что видел только его тело… и свое лицо, сломленное горем. Но и до этого сна он понял, что полюбил этого человека. Не собственное выражение лица дало ему это понять, когда он увидел себя, склоненного над телом Сяо Синчэня, просто… он всегда хотел, чтобы его любили, чтобы то, что воплощало собой красоту этого мира, красоту синего неба и теплого солнца, его полюбило. Красивый человек, как отражение самой красоты, полюбил бы его, привнес бы радость в его жизнь, наполнил её счастьем… как бы верен он был, он именно об этом всегда и мечтал — чтобы его любили. Сон был тяжелым, и от тяжести этой он и пробудился. Сел на лежанке, выдохнул тяжело, пар пошел изо рта, теряясь в полумраке закрытых ставней. Обнаженная грудь блестела от пота, чуть исхудавшее после недавней лихорадки лицо бледнело, и даже в полумраке это можно было бы увидеть… но он жил там, где его не видели, и… был очень счастлив этому. Он больше не носил маску, и «лица» своего истинного не скрывал. Те, кто не видели его лица, видели его душу, перед ними он мог быть тем, каким и хотел быть, каким и должен был быть, правда в силу возраста и по мере позволения даже капризничал, ерничал, ослушивался, вредничал. И был счастлив. Его, кажется, любили… то, что не гнали, значит уже любили. Так он думал. Он уже и забыл, кем хотел быть. Помнил лишь, кем стал. Но, вот чудо, он сумел это забыть. Здесь, среди туманов, среди незрячих красивых лиц он забыл, кем стал, и вдруг вспомнил, кем мог бы быть. И был, потому что для этого всё присутствовало. Семья… и его любили, его не гнали. Красивый человек улыбался ему, смеялся над его шутками, гулял с ним, держал за руку… дарил конфеты. Это было слишком сильно для него — получить сладкое. От него. Потому что знал, что это не за что-то, а для него. Просто для него, и ради него. Эта сладость облизала ему сердце, вынудив покраснеть и смущенно опустить голову как маленький зверек под лаской нежной доброй руки. И его правда гладили. Поглаживали по голове. А он смотрел. Наслаждался и смотрел, утопая в этом счастье. Он всегда хотел, чтобы его любили. И теперь красивый человек любил его, и слышал его, и был с ним. Чего еще было желать? — Друг мой… — послышалось в дверном проеме. Сюэ Ян стоял к нему спиной. — Да, — буднично ответил он, надевая халат, — я сейчас буду. Он был рад, что его ждали, и спешил, чтобы быть там, где его ждут. — Ты ворочался во сне. — Прости. Шумно было? — Снились кошмары? Сюэ Ян обернулся. Лицо его было потревожено зарождающимся страданием. — Ты можешь… — несмело начал он, с надеждой смотря на него, — можешь пообещать мне, что не оставишь меня на произвол той судьбы, которая тебя ко мне привела? Сяо Синчэнь замер, с лица его исчезло всякое выражение. — Почему ты просишь об этом? Сюэ Ян натянул на грудь было соскользнувший ворот. — Потому что… — он продолжал смотреть на него, — потому что с тобой я понял, как долго был чудовищно одинок. Губы Сяо Синчэня приоткрылись, пальцы невольно сжались крепче. — Я и не знал, что такое одиночество, пока не встретил тебя, — продолжал Сюэ Ян. — Почему? — после долгой паузы тихо спросил Синчэнь. — Я… причинил твоему сердцу боль? — Нет, — Сюэ Ян качнул головой, — потому что нельзя понять отсутствие чего-то, пока не познаешь его. Я познал. И теперь понимаю, как долго и ужасно чудовищно был одинок. И это усилится, если ты исчезнешь. Потому что теперь я знаю, теперь я понимаю. А раньше не знал, хотя тоже страдал. Но теперь буду страдать еще сильнее. Ты понимаешь? Сяо Синчэнь не решался сойти с места, и Сюэ Ян тоже стоял. Но вот он вошел в комнату, идя на уже растаявшие звуки его голоса. Подойдя к Сюэ Яну, он помедлил, прежде чем положить свои ладони на его прохладные, чуть-чуть заалевшие щеки. — Друг, — улыбнулся он, — я никогда… не покину тебя. — Обещаешь? — к сердцу Сюэ Яна почему-то подступила боль. — Обещаю, — нежно сказал он. — Не страшись больше одиночества. Я… буду рядом, сколько позволишь. Полагаю, это я должен просить тебя об этом, потому что… я разделяю твои чувства. Я знаю, что такое утрата, что такое одиночество. Вот почему ты стал так дорог мне, и потерять тебя… причинит мне не меньшую боль. Сюэ Ян сдавленно, но тепло улыбнулся, в глазах неожиданно защипало. Он положил свои ладони на согревающие его руки, и так они какое-то время постояли, ведя разговор без слов, даже без взглядов. Просто разговор, самый тихий, самый печальный и… самый счастливый в их жизнях… Но Сяо Синчэнь не сдержал своего обещания. Он… ушел, покинув его на произвол судьбы, которая вновь поступила с Сюэ Яном жестоко, снова отняв то, что он любил, снова его убив через утрату мира, которым он жил. А вот Сюэ Ян свое исполнил. Он до конца был подле него, и синие цветы окружали их, приближенных друг к другу в лунном свете, среди зеленой травы, куда он его приносил, чтобы оплакать и его, и себя, брошенного им, отвергнутого им, покинутого им. Плакал, будучи вновь убитым, вновь раздавленным. И прижимаясь лицом к неподвижной груди, в которой больше не было сердца, которое могло давать ему обещания. Только забирать… и даже себя. Оно уже не билось. Мечта мальчика вновь оказалась мертва… Синие цветы были у его сердца, когда меч пронзил его. Там, уложенная среди них как в теплый альков, была потемневшая от времени конфета. «Будешь ли ты любить меня, когда все остальные даже не станут?» Конфета выпала из отрубленной руки. Цветы рассыпались на его груди вместе с кровью, затопившей их. «Будешь ли ты ждать меня, когда другие даже не станут?» Печальное воспоминание того, как он всё же увидел, как ужасная трагедия исказила дорогое, любимое лицо. Кровавая повязка, скрывшая глаза, дала лучше увидеть очертание надломленных в пытке душевной боли бровей. Он увидел красоту, сотворенную печалью. Но она не сделала его счастливой. «Будешь ли ты меня слушать, когда другие даже не станут?» Всё поглотил огонь. Как и раньше, как и всегда, у него отнимали то, что он любил, на что он надеялся, чего всегда желал. Одиноким, каким всегда и был, он точно так же принял и смерть, точнее свое убийство. Третий раз стал последним. Его страдания подошли к концу. Он был убит, и лишь пышная трава обняла его остывающее тело, лишь земля подставила ему свои объятия, чтобы поймать его. И лишь небо пролило за него слезы, это всегда такое далекое для него небо, которое всю жизнь на него смотрело. Он думал, что он на него, но нет — оно тоже всегда смотрело на него. И излилось дождем, оплакивая его печальную судьбу. «Будешь ли ты любить меня, когда я скажу тебе, как сильно я люблю тебя…» Синие цветы были вокруг. И лунный, словно сотканный из прозрачных туманов свет. Прохлада навеивала не холод, а свежесть, пьянящую горную свежесть в самом сердце её глубокой чаши, где среди туманов и старых домов простиралась улица, где-не-где вымощенная потрескавшимся от времени камнем. По этой дороге шли, рука об руку, два человека, один в повязке, а другой с охапкой синих цветов в руке, облаченной в перчатку. Лунный свет растекся под их ногами словно молочные реки, и всё вдруг стало таким белым, что могло бы ослепить. Но только не их. Для них это была дорога из света, по которой они оба уверенно шли. Они не знали, куда она их приведет, они даже не знали, зачем они идут. Просто… синие цветы были в руках, а небеса — в сердце. И луна, шествующая рядом с ним, сошедшая ему в спутники, ставшая его светом в той тьме, в которой он жил. Улыбка растянула алые губы, пока букет игриво коснулся других. «Будешь ли ты любить меня, теперь, когда нет ничего, кроме нас самих…» Другая улыбка, и другие губы. «Да…» В небесах пылает ночь, и лишь луна повсюду. Свет этот не увидеть ни при свете, ни имея глаза. Свет этот, как и душа, льнет изнутри, и только душою его почувствовать. Отбрось злые помыслы мира и увидь в этом пленнике судьбы того, кто всегда мечтал о том, чтобы его любили… и полюби.