Salvation

Простыни вымокли насквозь и пахли их телами, а они все переплетались руками и ногами, стараясь вжаться, втиснуться друг в друга сильнее, глубже, спаять воедино что-то внутри, выдыхая в рот друг другу настоящие имена — без масок, без легенд — вот она, легенда, творится прямо сейчас. И нет в этом ничего страшного и стыдного, только продолжай-продолжай-продолжай и больше не отпускай меня никогда, никуда, я не хочу, ты мне дал зрение, как тому монстру из сказок, ты научил меня дышать, я так боюсь смерти, Моракс. Я так боюсь одиночества и пустоты. Он смотрел на спящего архонта, гладил большое сильное тело (смешно, как это скрадывается одеждой) и не мог насмотреться. Потом засыпал на золотой груди, слушая всполохи настоящего, живого сердца, которое он никому не отдаст. Просыпался от первых рассветных лучей и длинных пальцев, повторяющих линии его почти детского лица. «Рисует заново», — подумалось как-то спросонья. Ну и пусть. Пусть. — Тебе хорошо? — спрашивал Моракс, когда они падали без сил на скомканные подушки, забывая, как надо дышать. Аякс, почти не разжимая губ, что-то мурлыкал и тут же оказывался в каменном кольце объятий. Было сонно и субботне, никуда не надо было спешить, он старался дольше не выпускать Моракса из себя, так изголодавшийся по живой любви, что все время надо было больше, глубже — вплавиться друг в друга, стать одной горной породой. Вода точит камень — так говорят? — Сколько времени? — сонно бормотал он. — Это так важно? — шептал в ямочку у шеи Моракс — тот самый, из книжек, только лучше, потому что теплый, настоящий и весь его — и оставлял лиловые укусы на плечах. Рядом с архонтом он учился спать, привыкал смотреть на своё отражение («смотри, веснушки похожи на созвездия — какая звезда ярче?») и даже думал, что не такой он, наверное, отвратительный, если сам бог его выбрал. Моракс стал человеком и вместо войны полюбил тишину, вместо крепких древних вин — травяной чай. Моракс стал человеком и полюбил человека, однажды решившего побыть богом. А Аякс начал жить его шагами, его дыханием, голосом, движениями пальцев, шелестом страниц, когда тот читал, запахами, прикосновениями. — Почему ты меня простил тогда? — однажды осмелился спросить он. Моракс только рассмеялся — такая редкость для него, вечно сдержанного. Теплая ладонь на щеке, новый поцелуй — первый, ещё один — и их уже целая цепочка — ниже, ниже, ниже. А дальше вспышка — и больше ничего не важно. — А ты как думаешь? — он ответил спустя несколько часов и вообще не к месту. — Честно? Боюсь что-то думать. — Если бы ты все знал заранее… — (ненавидь меня, убей, смешай с морским песком, только не отпускай) — Аякс, ты бы все равно этого не сделал специально. Не смог бы. — Откуда ты знаешь? — Вторая попытка. Вырви мое сердце — вот это, — архонт положил ладонь Аякса себе на грудь — сердце стучало так сильно, что, кажется, сейчас само пробьет грудную клетку. — Отдай дополнительным подарком Царице. Бонусом к нашему с ней контракту. Ну? Как? — Замолчи. Замолчи, пожалуйста. Не смей. Впервые с Бездны Аяксу стало по-настоящему страшно. Так не должно быть, почему он ещё здесь, он такой омерзительный, почему, все спуталось в один клубок — Аякс-Моракс-Чжун Ли-Тарталья — кто это, Тарталья? какое дурацкое имя — пожалуйста, продолжай, не останавливайся, обними меня, пожалуйста, я не выдержу, не отпускай, не отдавай, мне так страшно, я так устал, прости прости прости прости меня. Как я тебя люблю. Это нужно было шептать одними губами, пока смертный бог спал и не слышал, и греть дыханием спящие веки, и повторять кончиком пальца змеиные узоры, проступавшие сквозь кожу. Я недостоин ни тебя, ни твоей вечности, недостоин вот так смотреть на тебя, недостоин твоего прощения и этой оглушительной нежности, но скажи только слово — и мир перевернется и родится заново. Бог ничего не говорит — это и не надо, давно не надо никаких слов — слишком много сказано впустую. Он просыпается, и его взгляд сияет осенним солнцем Ли Юэ и чем-то невыразимым и теплым, от всего укрывающим — мое спасение, мое оправдание и причина жить. Мир перевернулся и родился заново. И мы вместе с ним.