No surprises.

— Послушай, — говорит Квакити, сжимая руки в кулаки для убедительности, — я знаю, ты не любишь Шлатта… Вилбур фыркает. Его руки сложены на груди. — Это ещё слабо сказано. — цедит он. — Но, — продолжает Квакити с «не бей меня»-взглядом, с такой искренней надеждой в глазах, что Вилбуру почти становится больно, — Он будет на нашем выпускном. Тот, который официальный, я имею в виду, не в «Арбиз». Вилбур недопонимающе хмурится: может, он что-то прослушал? Блять, чего? — Чего? Какое из этого «но»? Ты думаешь, я хочу видеть его рожу там, где я даже напиться не смогу нормально? Квакити молчит и дает Вилбуру высказаться. Ясное дело, подлизывается — в обычной ситуации он уже давно бы его перебил. — Кто его позвал? — продолжает Вилбур с удовольствием, загибая пальцы за подсчетом Шлаттовских грехов, — Он выглядит, как бездомный, с этой своей волосней на лице, и бог знает, оденется ли он хотя бы нормально… — с этим Вилбур многозначительно переводит на Квакити взгляд, мол, объясняйся. И Квакити даже делает вид, что думает над объяснением! Недолго. — Кто-то, не важно… — бормочет он, — И я не знаю, наденет ли он пиджак. — в этот момент его глаза приобретают мечтательное выражение, — Но было бы здорово! — Он просто отошьёт тебя, вот и всё. — перебивает его мечты Вилбур. Его уже порядком задрали розовые очки, через которые его друг (лучший друг!) смотрел на небритую-немытую рожу Джонатана Шлатта. Слушать его мечты, как он эту рожу будет целовать, было еще нестерпимее. — Вилбур! — расстраивается Квакити искренне, — Ну почему ты такой пессимист? — Я реалист! — исправляет его Вилбур, — Я взрослый человек, и я знаю, о чём говорю. — Да ну прекращай. — хмыкает Квакити, — Ты старше меня на полгода! — Это были крайне насыщенные полгода в моей жизни, пока ты еще не родился. — шутит Вилбур и укладывает локоть на голову своему другу, пользуясь преимуществом высокого роста, — Слушай своего наставника, Квакити. — Шлатт… не такой, как ты думаешь. — произносит Квакити едва ли не с сердечками на глазах. Вилбур лишь фыркает. — Да, конечно. Я узнаю его поближе и внезапно он перестанет быть конченным мудачьем. — Пожалуйста, Вилбур. Просто помоги мне познакомиться с ним. Дай мне дать ему шанс. Я знаю, внутри него есть любовь. И я знаю, что я его типаж. — Квакити хитро улыбается, — Ему нравятся жопастые. Вилбур изображает на лице отвращение, как и положено типично циничному другу. Но всё равно нехотя соглашается: — Ну ладно, ладно. Ладно. Я помогу тебе. — Эгей! — Квакити победно вскидывает руки, и топчется на месте, точно не понимает, лезть ли обниматься, — Вилбур, спасибо! Серьёзно, спасибо, мужик! — Без проблем. — на секунду улыбка спадает с его лица, возвращаются подозрение и недовольство, — Но я всё ещё ненавижу его.

***

Шлатт выглядит отлично, — Вилбуру приходится на секунду отвернуться и подышать, чтобы справиться со своими чувствами. Он может, когда хочет — особенно если помоет голову, язвительно подсказывает внутренний голосок. Он выглядит как человек с работой в офисе: он в официальных ботинках и хрустяще-белоснежной рубашке; безупречно выглаженный пиджак делает его плечи шире (и скрывает пузико любителя пончиков и чипсов — опять подсказывает внутренний голос, явно готовый к баталии). Кто бы его ни пригласил, Шлатт явно хотел впечатлить этого человека. От одной этой мысли Вилбур хмурится. «Позер.» — решает он. Всю официальную часть Вилбур стоит, переминаясь с ноги на ногу, в ожидании неизбежного. В его груди сворачивается тяжелый склизский комок. Ведущий предлагает выпускникам сказать свои наставления и пожелания, и Квакити поднимается на сцену: с букетом, который Вилбур помогал ему выбирать, новенькой бабочкой, и совсем самостоятельной речью на тетрадном листочке; Вилбур жмурится, понимая, что уже всё. Больше уже не отсрочишь. Признание разворачивается по намеченному сценарию, и Вилбур притворяется, что не слышит их (их обоих, потому что Шлатт был бы не Шлаттом, если бы хотя бы заткнулся), чтобы как-то пережить это. Он резко выпадает из оцепенения, когда замечает на глазах Квакити слезы; а через секунду Квакити бросает букет на пол и стремительно выбегает из зала. Всё его тело трясёт от рыданий, и к Вилбуру мгновенно возвращается слух. — Ой, да ладно, блять! — кричит Шлатт своим хриплым голосом с Нью-Йоркским акцентом и выставляет средний палец в сторону притихшей толпы, — Да пошли вы все. После чего Шлатт неграциозно удаляется в ту же дверь, откуда минутой раньше выбежал Квакити. Явно не чтобы его утешать, — уж это Вилбур может предположить с железной уверенностью. Он поднимается со стула, разминая затекшие ноги. Разбитое сердце — это тяжело, он знает; а он, к тому же, ещё не придумал, что Квакити сказать. Но он знает, что может хотя бы просто побыть рядом. Самому Вилбуру этого было бы достаточно. Из душной бальной комнаты он выбегает на тёплый ночной воздух. Вокруг снятого для выпускного отеля, как и полагается — кусты, фонарики и темнота. Один взгляд на эти фонарики и кусты вызывает в голове у Вилбура лабиринт, по которому он может плутать бесконечно; лабиринт, по которому он плутал еще в детстве, когда они с мамой останавливались в отеле, который ей снимал один из ее обеспеченных любовников, чтобы та держалась подальше от его жены. Его рука на пояснице Вилбура, — «приятно познакомиться, малыш!» — казалась скользкой и холодной, как змея. — Квакити? — зовет он тихо, — Алекс? Неуверенно, Вилбур делает шаг в одну из темных тропинок, пролегающих между кустов. Он недолго плутает там, по привычке, в полутьме, пока кусты не расступаются, оголяя брусчатку, фонари, фонтан, и… Нет, не Квакити. Шлатта. Вилбур надеялся бы, что Шлатт занимается чем-то отвратительным, но он просто сидит там один, как какое-то животное, в своем галстуке и пиджаке. И толстовке, наброшенной сверху. Он ослабил воротник, и теперь краешек галстука мягко и безобидно торчит немного сбоку. Его лицо выглядит небритым и жестким. Вилбур делает шаг назад. Шлатт явно смотрит в другую сторону. Может, он сможет спрятаться за кусты? — Привет, Вилбур. Дерьмо. — К твоему сведенью, — говорит он подчеркнуто сухо, выходя из-за кустов на свет так, точно всегда планировал это сделать, — Я искал не тебя. Ты уже достаточно испортил вечер Квакити, не стоит пытаться нагадить еще и мне. Шлатт отмахивается, даже не удостаивая Вилбура взглядом в его сторону. — Да, да, все уже поняли, что вы влюблены друг в друга. Съеби и не закрывай мне обзор. Не ведись на его провокацию, не ведись, не ведись, не ве… — Ну чего ты застрял! — подбадривает его Шлатт. Когда он не бурлит и лопается от гнева, у него самые добрые глаза на свете; и Вилбур ненавидит его, — Иди, сцеловывай слезы с его бледных щек. — он цыкает и выплевывает с отвращением, — Педики. Лицо Вилбура начинает гореть. — Он мой лучший друг. — говорит он гордо, — И я хочу найти его, чтобы помочь ему. — Да ну? — Шлатт приподнимает бровь; Вилбур так не умеет, хотя практиковался перед зеркалом несколько дней, — Он уже знает, что тебе надо называть его Папочкой во время секса, или вы пока не настолько лучшие друзья? Вилбур закрывает глаза, чтобы не реагировать. «Приди в норму. — говорит он себе, — Не слушай его. Ты здесь не за этим». — Ты не видел, куда он пошел? — говорит Вилбур вежливо и доступно, почти по слогам, точно разговаривая с тупым ребенком. Шлатт загибает губы в задумчивой антиулыбке и чешет свои отвратительные бакенбарды; но что-то внутри подсказывает Вилбуру, что оставаться здесь дополнительную пару секунд было упущением. — Рядом с тобой у меня всегда кратковременная амнезия. — наконец сознаётся он, — Может, это чтобы стереть из памяти три слоя тоналки на твоем ебале? Кто знает! Терпение Вилбура оглушительно лопается. — Твоё чувство превосходства взялось из-за того, что ты помылся и почистил зубы впервые за месяц? — чеканит он, подходя ближе к фонтану и размахивая руками от возмущения, — О, вот ещё вопрос: ты раздражающий намеренно или просто по природе отвратительный? — А у тебя по природе пиджак из Гудвилла? — моргает Шлатт, вставая. Это сбивает Вилбура с толку: инстинктивно он закутывается в свой пиджак вместо того, чтобы снять или скинуть его. Широкоплечий силуэт Шлатта оттесняет его в тень. Шлатт скалится, — Ой да ладно, Вилбур, не стесняйся. Я бы подумал, твой папочка сможет позволить себе купить тебе новый. — он театрально спохватывается, даром, что единственная внешкольная активность, который он занимался после уроков, это, блять, наркоторговля, — Стоп, что, нет? — он почти смеется, — Ставлю на то, что он до сих пор думает, что ты в шестом классе! — Твой отец скорее бы трахнул меня, чем твою мать. Шлатт фыркает и хохочет. — Конечно трахнул бы. Ты же такая шлюха. Быстрее, чем он может это осознать, Вилбур размахивается и бьет его по щеке. Наблюдать за тем, как дергается голова Шлатта, ощущать резанувшую по ладони щетину, слышать звонкий шлепок — лучше, чем секс. — Бьешь как девчонка, Сут. — комментирует Шлатт, хотя тон у него немного сползший. Реагирует так, как будто его каждый день пиздят. Если нет — Вилбур надеется это исправить. — Ты довёл Квакити до слёз. — обвиняет Вилбур с жаром, — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Шлатт складывает руки на груди. Желание сделать шаг назад становится всё агрессивнее, но Вилбур противится ему. — О нет, Вилбур, не перекладывай на меня вину. — говорит Шлатт негромко и, чёрт бы его, проницательно, — Ты отлично знал, что произойдёт. И ты позволил ему это сделать, ты поощрял его. Ты знаешь, что я ненавижу публичные признания, и публичное пидорство, и цветы. И ты натравил меня на него. Просто скажи: ты ведь знал, что всё именно так и закончится. Вилбуру нечего сказать. Он смотрит в пол, кусает губы и молчит. Он пытается придумать, что бы такого жесткого, ядовитого и колкого сказать в ответ, но в голове пустота. — Ты знал, что даже если бы он был любовью моей жизни, я бы так и отреагировал. — говорит Шлатт, и Вилбур чувствует на своем темечке (там у младенцев мягкое пятно — подсказывает тот же мозг, который насылает ему ночные кошмары) его взгляд; такой спокойный, что Вилбура трясет, — Ты просто подорвал все шансы этого пацана на отношения. Но я-то знаю, в чём дело. Ты просто не хотел подпустить его ко мне. Это бы разбило твое маленькое сердечко — видеть меня с кем-то, кроме себя. Вилбур стискивает зубы. Он должен что-то сказать. — Но я! Без предупреждения Шлатт зажимает ему рот ладонью. От неожиданности Вилбур даже не знает, как реагировать. Закричать? Лизнуть? Он уже слишком взрослый для этого. — Чш-чш-чш-чш-чш. — Шлатт успокаивающе почти шепчет; теперь он разговаривает с Вилбуром, как с тупым, — Не позорься. Лучше просто помолчи. Заткнись. Вот так. У Вилбура действительно нет выбора. И лучше уж молчать самому, чем терпеть, чтобы тебе зажимали рот. Шлатт убирает руку, и Вилбур, скрепя сердце, молчит. — Знаешь, а тебе идёт молчать. — Шлатт лепит ему на лоб оценивающий комплимент. Вилбур бы хотел избить его до состояния паштета, — Делай это почаще. — Это просто фантазия. — говорит Вилбур негромко, не поднимая глаз, весь дрожа от ярости; его голос ломается и искрит, — В твоей извращенной голове. Фантазия, что я до сих пор охраняю тебя ото всех, что я… берегу тебя для себя. Фантазия, на которую ты дрочишь. — его голос поднимается на тон выше, — Но только один из нас двинулся дальше, учится и заводит друзей, а другой — отвисающий на заправке алкоголик! К концу его слов Вилбур, кажется, видит только белое. Именно поэтому он, к сожалению, не видит лица Шлатта; не видит и того, как тот подтягивает Вилбура за руку и стремительно зажимает его шею в удушающем захвате, вырывая из груди непроизвольный отчаянный вскрик. Шлатт говорит с ним почти шёпотом, но таким тоном, что Вилбур запоздало понимает: «о нет, он всё-таки может сломать мою шею». — О нет, Вилбур, это ведь было не только из-за твоей ревности. — мурлычет он, и Вилбур понимает, что больше не задыхается. Шлатт просто держит его на месте. Вырываться Вилбур все равно не рискует, — Ты не только испортил вечер ему, за то, что он тянет ручки, куда не следует; ты испортил вечер мне. Ты опозорил меня, ты выставил меня мудаком. Скотиной. Ты заставил меня пережить мой худший публичный кошмар и выставил меня злодеем после этого. Бьюсь об заклад, ты охуеть как доволен собой сейчас. Бьюсь об заклад, ты разрабатывал этот план ночами, а потом надрачивал на него свой крошечный член. — Из всех людей ты знаешь, что мой член вполне адекватного размера. — сипит, не сдержавшись, Вилбур. Где-то у его уха Шлатт хмыкает; он не усиливает хватку, но и не отпускает его. — А ты всё ещё такой же старый-добрый Вилбур. Только и думаешь, что о членах. По привычке Вилбур презрительно дёргает головой; он тут же начинает жалеть о том, что его затылок «случайно» не прилетел Шлатту в нос. — О, но поверь мне, ебанный дрочер; конкретно твой член — последнее, о чем я думаю сейчас. Шлатт издаёт глухой смешок: забавляющийся, но не изумленный. — О, да? Тогда почему у тебя стоит? К своему стыду, Вилбур даже не удивлён. Свободная рука Шлатта неторопливо очерчивает контур его кадыка. Поглаживает его по груди, спускается по его животу (Вилбур инстинктивно втягивает живот) к бедрам. Ладонь Шлатта остается лежать на его бедре. Вилбур уверен: его пульс сейчас собран и взведен где-то там же. Его дыхание сбивается. Блядский Шлатт. «О, блять, ну конечно, пошепчи мне на ухо, ещё в шею меня поцелуй, блять, и потом удивляйся, почему я реагирую», — сказал бы Вилбур, если бы вообще хотел говорить. — Пошёл ты, вот почему. — вместо этого бросает он. — Я бы так хотел бы ударить тебя. — произносит Шлатт со вкусом, — Хотел бы повалить тебя и растоптать твой долбанный череп, чтобы ты, блять, заткнулся. — Шлатт отпускает хватку и с силой пихает его от себя. Вилбур едва удерживается на ногах, но разворачивается тут же. — Как бы я хотел плюнуть в твое мудацкое лицо. — с той же силой выговаривает он. В ответ Шлатт показательно хрустит костяшками, и Вилбур непроизвольно морщится от звука. — Попробуй. Посмотри, что будет. — Н-ну конечно. — против его воли голос Вилбура берет какую-то жалостливую частоту. Возможно, он чертовски напуган. Возможно, в драке со Шлаттом он не победит. Ну и плевать. Если будет драка, ему будет достаточно разукрасить эту рожу как следует, а уж свое состояние его волнует мало, — Нападаешь на того, кто слабее тебя. Как ты и привык. — Это не моя проблема. — отвечает Шлатт равнодушно, — Не я выбирал всю среднюю школу выблевывать завтраки в унитаз. О, вот теперь он, блять, его ненавидит. Не в сексуальном, «хи-хи, ненавижу», а по-настоящему, блять, ненавидит. Он набрасывается на него со всей яростью, с ужасом понимая, что никто из них так и не может нанести другому полноценный удар. Они пихаются и толкаются, как два петуха. — Ты разрушил мою жизнь! — кричит ему Шлатт, как будто пытается докричаться до какого-то Вилбура по ту сторону невидимых гор и лесов, — Ты, блять, разрушил мою жизнь! — Ты сам рушишь свою жизнь! — кричит в ответ ему Вилбур, — Чем тебе не нравится Квакити? — Если я трахну твоего Квакити, ты успокоишься наконец? Вилбур толкает его в грудь, и между ними наконец образуется хоть какое-то расстояние. Вилбур вдыхает свежий воздух. Шлатт сплевывает: — Ебанутый, блять. — Я просто хочу защитить его от тебя! — с трудом набирает воздух в грудь Вилбур, — Но ты не поймешь, потому что у тебя никогда не было лучшего друга! — Охуенная новость! — Шлатт всплескивает руками, красный и искренний, — От того, кто проебал свою настоящую дружбу! Пытаясь трахнуть своего лучшего друга! — И преуспел в этом! — тыкает его в это лицом Вилбур, и так чтоб побольней, побольней, — Несколько раз! Потому что не я настоящая шлюха здесь, Шлатт! Что там по поводу тех, у кого разум говорит «нет», но тело говорит «да»? Шлатт выдыхает. Теперь он не кричит, потому что пытается отдышаться. — Не льсти себе, Сут. Ты не настолько хорош в постели. Ты просто одноразовый, и доступный, и… и дешевый. Но Вилбура не остановить: — О, да, конечно! — саркастично кивает он, — Именно поэтому ты полгода приползал под мою дверь, умоляя о большем! Именно поэтому ты сказал мне, что любишь меня! Шлатт размахивается и бьет его наотмашь. Его голова мотается; в голове у Вилбура мелькает вспышка, а затем гудение, надоедливое и долгое. Что-то тёплое течет по его верхней губе. Кровь? Нет, показалось. На секунду лицо Шлатта меняется, показывая что-то другое: злость спадает, взволнованно приоткрывается рот, и он тянет к Вилбуру руку, пока не отдергивает себя. Но Вилбур не успевает досмотреть это «что-то»: он размахивается и со всей злости толкает Шлатта в фонтан. Мутная вода выплескивается наружу: Шлатт ворочается и возится, пытаясь нащупать опору и встать. Душа Вилбура поет. Пока Шлатт выкарабкивается, мокрый и жалкий, в своей тяжелой, липкой толстовке, бормоча что-то о том, как он собирается «убить суку», Вилбур сияет улыбкой; его грудь горит, адреналин вибрирует в его венах. Он чувствует себя невыносимо и блядски живым. — Я мог бы даже сказать тебе спасибо за это! — подначивает он довольно, абсолютно не думая о том, что играет с огнем, — Это было так расслабляюще! Мы должны делать это чаще, не находишь? Вилбур не успевает даже вдохнуть, когда Шлатт остервенело хватает его за грудки и утягивает его в фонтан на самое дно. Он давит на него всем своим весом, прижимает его ко дну, руками, коленом к его груди. Вилбур дергается, как рыба на суше, выгибается, беззащитный и беспомощный, не в силе пошевелить ни одной частью тела, уговаривает себя не глотать воду. Он не шутил. Он в самом деле планирует убить его. Его глаза огромные от паники, грязь жжет зрачки, белки и кожу. Его грудь от недостатка кислорода начинает сдавливать и гореть. Инстинктивно он захлебывает полный рот мутной воды. Он не может отпихнуть Шлатта, и его дёрганья и ужимки слабеют с каждой секундой. Наконец Шлатт выдергивает его из фонтана. …Вилбур сидит на дне и откашливается, согнувшись в спине. Между его зубами скрипят песчинки. Ладонь Вилбур держит на своей груди: проверить, что она двигается, проверить, что он все еще жив. Он вряд ли провел под водой больше десяти секунд. — Если бы я притворился, что сдох… — бормочет он, будто плюется, — Ты бы позаботился обо мне? Шлатт вздыхает. — Ты такой тупой, Сут. — говорит он с нежностью и грустью. Не как человек, который почти утопил его. — Нет, ты тупой. — говорит Вилбур. Тыльной стороной мокрого рукава рубашки он сбрасывает капли с лица. На коре его головного мозга крутятся: ладонь Шлатта на его бедре, колено на его груди, руки на плечах; его губы на его ухе. Вилбур вдыхает воздух, в котором пахнет мокрой человечиной и Шлаттом, и отказывается признавать, как он скучал. Что тоже странно для человека, которого чуть не утопили. Руки Шлатта тянутся к его шее, но в этот раз без намерения причинять боль. Вилбур, закрыв глаза, позволяет этим рукам прикоснуться к самой уязвимой части себя. Он прислоняет к нему голову, он поднимает на него глаза, и они оба в одну и ту же секунду втягивают друг друга в поцелуй. Этот поцелуй отвратительно нежный для людей, которые пытались утопить друг друга, но нечестно соревновательный для людей, которые так и не смогли ударить друг друга; и позорно страстный для долбоебов, которые даже трахнуть друг друга не могут. Вилбур заваливается на Шлатта целиком; тот, развалившись под ним в воде, сжимает в руках его плечи, исследует языком его рот. Вилбур первым отстраняется, чтобы вдохнуть — в конце концов, какими бы неудачниками они ни были, его легкие все еще на какой-то процент вода. — Это ничего не изменит. — говорит Шлатт хрипло и нетвердо. Но Вилбур и так знает, что Шлатт шею свернет, лишь бы это осталось правдой. Вилбур пожимает плечами: — У нас нет времени что-то менять. Шлатт хватает полную горсть его мокрых, грязных волос и толкает его голову в фонтан. В этот раз Вилбур не начинает задыхаться сразу. В этот раз он куда больше уверен в себе. Он не даёт Шлатту уйти так просто: он пихается и толкается, и вцепляется в Шлатта когтями, долбит ногами, и бьет его в живот. Его удар сдерживается напором воды — очень жаль. Очень, очень жаль. Когда Шлатт вытаскивает его, Вилбур шипит, как дикая кошка. Теперь нормально драться, нормально брыкаться, кусаться, царапаться, когда Шлатт сжимает его шею в своих руках. Шлатт исцеловывает все его губы с таким напором, что Вилбур затыкается добровольно. Он прикусывает его нижнюю губу, и Вилбур не то стонет, не то рычит. Ужасная, отвратительная мысль проникает ему в голову, как дрелью: только с Шлаттом Вилбур был самим собой. Не хмурым силуэтом на заднем плане групповых фотографий, не «тучкой» к «солнышку», не циником, напоминающим плохое клише. Он был Вилбуром Сутом, таким, какой он есть. Самой настоящей сукой. Но ключевое слово «был».

***

— Почему он тебе не нравится? — спрашивает Вилбур искренне, опираясь локтями о бортик, собирая дыхание по частям. Шлатт, легко водящий пальцами ему вдоль позвоночника, закатывает глаза, но Вил пропускает это, — Он ведь такой… хороший. Последняя фраза выходит искренне и как-то жалобно. Мол, ну полюби его, Шлатт, чего тебе стоит? Дай ему дать себе шанс; и дай мне шанс наконец-то забыть тебя. Шлатт качает головой, как будто он — требовательный учитель, только что получивший неправильный ответ на совершенно очевидный для него вопрос. Вилбур начинает ненавидеть его ещё сильнее. — Тупейший вопрос, Вилбур. Тупой даже для тебя. В кустах стрекочут цикады. Неподалеку гудит белый фонарь. С Вилбуровской ладони на брусчатку падают капли. Кап. Кап. — Я тебя ненавижу. — говорит он искренне, до боли кусая свою нижнюю губу, — Я так ненавижу тебя. Они садятся рядом на парапет. Шлатт выжимает свою толстовку и цокает языком, глядя на свой убитый телефон. Вилбуру кажется, что он мерзнет; хотя на улице теплынь. Как безвкусную жвачку, он катает под языком их последний диалог. Было холодных пять утра. Богатый трахаль устал и съебал, и им с матерью пришлось перебираться в местечко пообшарпанней. Шлатт приперся под дверь их мотельного номера трезвым. — В чём дело? — Вилбур был отчаянный и уставший, старающийся не спать на дверном косяке. Он хотел, чтобы Шлатт либо зашёл, либо вышел; а ещё завтра надо было вставать учиться. Повезло, что у него в колледже была стипендия, но стипендию надо было отрабатывать, — Ты не можешь быть друзьями с тем, с кем трахаешься? — Нет, — сказал Шлатт, — я не могу быть друзьями с тем, кого люблю. Всё кончено, Вилбур. Прощай. Шлатт был из них первым, кто решился закрыть дверь ему в лицо. Вилбур так не простил ему этого. — А ведь нам было весело… быть врагами, тебе и мне. — подаёт голос Вилбур несмело. Силой, будто в заложниках, он удерживает улыбку на своем лице, — Я думаю, быть парой было бы… далеко не так весело, верно я говорю? Он врёт так отчаянно, что Шлатт не мог этого не заметить. Просто не мог этого не заметить. — Да. Думаю, не было бы. — врёт Шлатт в ответ. Вилбур кивает. «Спасибо» — почти говорит он, но Шлатт понимает его и без слов. Вилбур поднимается с каменного бортика. — Ну что ж. Было здорово повидаться, Шлатт. — имя проскакивает сквозь его зубы свободно; странно, но он почти улыбается, — Я надеюсь, ты помрешь или пропадешь без вести за лето. Шлатт почти (больше, чем почти — шепчет разум) улыбается ему в ответ. — Ага. Взаимно. — говорит он. — Я надеюсь, что тебя собьет машина! — продолжает Вилбур с улыбкой. Он оборачивается к Шлатту лицом. Что-то в этом напоминает ему о том, как после долгих прогулок до дома один из них никогда не мог отпустить другого на светофоре; о том, как они минутами могли спорить о том, кто и когда должен положить трубку. Что-то из прошлого. — Я надеюсь, что тебя похитит и съест тот странный мужик с улицы напротив! — кивает ему Шлатт. — Я надеюсь, что ты заблудишься в лесу и умрешь от обморожения! — продолжает Вилбур, медленно пятясь к кустам. На плитке за ним остаются мокрые следы. — Я надеюсь, что ты утонешь в бетоне! — Я надеюсь, что ты споткнешься о свои шнурки и упадешь в канализационный люк! — Да ты просто жить без меня не можешь, не так ли? Вилбур спотыкается о то, что только-только собирался сказать. Его кеды запинаются за пятку и встают ровно. Внезапно здесь холодно, и грязная вода пятнами расплывается на его рубашке. На секунду он думает, что расплачется. На секунду он думает, что ему выстрелили в живот. Но эта секунда минует его. — Прощай, Шлатт.