А у меня болит...

Когда их отношения переросли из... Нет, не так, когда у них вообще появились отношения!? Тем более настолько близкие. Это ж надо было допустить такое. Лежащий рядом абсолютно голый Россия спокойствия не добавлял. А ведь всё так хорошо начиналось! Наконец-то Гилберт смирился со своей участью быть областью Российской Федерации, именоваться Калининградом и быть ещё не одну сотню лет рядом с этим взрослым ребёнком, что внушал страх любому, кроме, собственно, Гилберта Байльшмидта. Он ведь даже проникся симпатией к России, потом и любить стал даже больше, чем Венгрию с Австрией, чем Людвига... А потом просто стал любить. Не в сравнении с кем-то, а просто так. Просто потому что мозг продолжал вырабатывать окситоцин с вазопрессином только лишь при виде Брагинского. Просто потому что он теперь был полностью во власти Брагинского. Гилберт со стоном откинул голову обратно на подушку, вновь прокручивая в голове всё то, что произошло между ними за последние часы. Россия пригласил свою область на совместное времяпрепровождение в персональном русском аду. Проще говоря попариться в баньке. Ну что могло пойти не так? Ни одна природная и не очень катаклизма не могла заставить проявить Гилберта свои чувства к Ивану. Он умело держал себя в руках, он контролировал каждое своё слово, стараясь наполнять их максимальным количеством яда и всегда отвечать саркастично, дерзко ухмыляясь. Конечно он позволял себе некий флирт в сторону России, но он был тонок и незаметен.. Нет, конечно нет–это был ясный, чёткий, ничем не прикрытый похабный флирт! Или чем он там в таком случае считается. Смотреть на нагого Ивана оказалось куда приятнее и сложнее, чем Гилберт предполагал изначально. Нет, конечно у того вокруг бёдер было обмотано белое махровое полотенце, скрывающее от других его достоинство, собственно как и у самого Калининграда, так что полностью нагим он не считался. Но это всё равно была очень жесткая проверка на прочность. А затем всё так быстро завертелось, что в памяти остались лишь обрывки странных действий. Вот Брагинский преспокойно рассказывает о делах в столице, а вот он уже страстно целует Гилберта. Так, ладно, ещё раз. Вот Брагинский рассказывает о делах в столице. И Гилберт его внимательно слушает. Вернее делает вид, что очень внимательно слушает, пока пристально рассматривает, как солёные капли пота скатываются одна за другой по мощной груди Ивана. Затем поднимает глаза на замолчавшего Россию и встречается с ним взглядом. Тот лишь выразительно хмыкает, ухмыляясь очень уж хитрой и сексуальной ухмылочкой. Вот тут, вот именно тут стоило остановиться! Но молчащий Калининград лишь молит, чтобы тот списал его красные щеки на жар от бани. Хотя признаться, температуру Ваня держал умеренную, не распалял до адского пламени на коже всех парящихся, как обычно любил это делать. Уже успевший привыкнуть к русским баням Пруссия посчитал, что тут даже несколько прохладно становится. И словно читая его мысли, Россия выдал ту злополучную фразу, что навсегда останется у Гила в памяти. –Что-то прохладно стало, не находишь? Стоит сделать пожарче. И медленно, словно грациозный кот скользнул к своей области, угрожающе нависая над ним. Сбившееся к чертям собачьим дыхание только усугубляло ситуацию. Мало того, что он свои мозговые процессы не контролирует, так ещё и дышать нормально не может! Ну что за подстава. И во всём ведь один человек виноват–да, Брагинский, о тебе речь идёт. Мозолистые влажные пальцы мягко, но настойчиво коснулись подбородка, заставляя Гилберта поднять голову. Лицо России оказалось перед самым кончиком носа экс-Пруссии. Вид нависающего над тобой Брагинского, томно облизывающего губы вызвал жгучую волну возбуждения от самых кончиков пальцев, до вполне ощутимо вставшего члена в паху. Калининград громко сглотнул. Россия наклонился ещё ближе, в самые губы прошептав –Ты против? Без злости, без давления. Твёрдо, но вопрошающе. Он дал полное право отказаться от всей этой авантюры! Ну вот же, вот же, черт тебя дери, твой шанс улизнуть, Гилберт, пока не стало слишком поздно! –Нет–также еле слышно выдохнул Байльшмидт. Его губы тут же накрыли мягкие, пухлые губы Брагинского. Вот и всё, конечная, Великий. Больше тебе из этого омута чувств, топящих, закапывающих заживо не выбраться. То, что так стонал он сам, Гилберт понял не сразу. Только когда Иван в третий или четвёртый раз укусил его в районе ключиц, тот осознал, как ему нравится вся эта хуйня. И громкие, звонкие стоны, слетающие с его губ были тому явным подтверждением. На шее уже багровело несколько небольших засосов, на ключице не оставалось живого места от укусов, а он всё также сбивчиво дышал, сидя на узкой деревянной скамейке, не в силах посмотреть в глаза Брагинскому. Иван положил одну ладонь на горло Байльшмидта, не душа, а лишь слегка придерживая и укусил за челюсть. Вот же сексуальный гад попался. Точеные черты лица так красили этого пруссака! Ладонью он спустился ниже, любовно обводя багровеющие бесчисленные засосы и укусы на шее и ключицах Гилберта. Ведя ей вдоль груди, он лишь слегка задел сосок, но новый громкий стон Калининграда заставил слегка пересмотреть свои действия. Возможно, на некоторых прелюдиях стоило остановиться и подольше. Во всяком случае, возможно Гилберт будет против зайти куда подальше. И вот уже вовсю играясь с сосками, Иван слушал протяжные звонкие полу стоны, полу крики своей области. Ему точно больно или неприятно не было, иначе б тот давно уже остановил Брагинского. А раз такого не произошло, значит всё хорошо и можно двигаться дальше. Кладя вторую ладонь на набедренное полотенце, Россия лишь слегка махнул пальцами по уже давно вставшему члену Гилберта и вопрошающе взглянул ему в глаза. Безмолвный вопрос удостоился вполне ясного ответа. –Да–почти прорычал Гилберт, слегка толкнувшись навстречу руке Брагинского. Тот же немедля сбросил полотенце с его бёдер, уже всей рукой проведя по члену. Казалось бы, куда ещё может снести крышу, которая противно помахала ручкой ещё при первом поцелуе. Видимо может. Потому как такие движения, которые совершал Брагинский не совершал никто до него! Вот говорят, что в постель вдалбливают до звёздочек в глазах, а этот русский умудрялся дрочить до звёзд и любых других космических тел перед глазами! А вот когда чужая рука филигранно соскользнула с члена чуть ниже, проходясь пальцами прямо по тугому анусу стало уже не до шуток. Это он что, всерьёз всё затеял что ли!? Байльшмидт конечно согласие своё дал, но что всё будет настолько серьёзно не совсем ожидал... Ошарашенный взгляд Гилберта не остался без внимания со стороны России. И, словно пытаясь успокоить его, тот мягко и нежно поцеловал его, возвращяя ладонь на член и делая несколько резких, точных движений, доводя Гилберта до разрядки. Тот несколько обмяк под напором Брагинского и лениво отстранился, прерывая поцелуй. –Не так быстро–бархатистый шёпот прямо на ухо стал довольно действенным решением. А сам Брагинский потянулся чуть за спину Гилберта, наощупь пытаясь найти там что-то. Что конкретно искал там Ваня, Гил успел догадаться ещё до того, как тот покажет предмет в своих руках. Запасливый черт! Если правда не задумал всё с самого начала... Вот тут-то и понял Гилберт, что возлюбленный его ебанутый на всю голову. Не когда тот людей убивал, не когда самого Гилберта из Чудского озера спасал, а именно когда сука трахнуть его решил! Но хищный взгляд Ивана отвлекал, брал всё внимание на себя, завораживал и не давал отступить и отпустить. Да и ебись оно всё конём, решил для себя Калининград, самостоятельно поддаваясь навстречу смазанным лубрикантом пальцам. Неприятное жжение внутри буквально с первыми толчками пальца сменилось максимально приятным. Гил не был мазохистом, но эта зудящая боль доставляла ему неимоверное удовольствие! Хриплые, от уже несколько севшего голоса стоны вырывались из его нутра сами собой. Он даже не пытался их сдерживать, слишком много сил уйдёт на это. А секс и так занятие само по себе энергозатратное. Когда Байльшмидт смог спокойно выдерживать в себе три пальца, Иван приступил к самой интересной части. Обильно смазав собственный член, он плавно подвёл его к уже разработанной заднице Гилберта. В этот момент волнительно стало обоим, надо же. Однако Ваня, не будь дураком, делал всё плавно, хоть и довольно быстро. Вот он входит в него постепенно, аккуратно и даже нежно, давая время привыкнуть к новым ощущениям. Всё же у этого русского отнюдь не маленький! Вот делает пару толчков на пробу, не на всю длину, всё ещё действуя аккуратно, а не как конченный мудак, которому важны лишь его желания. Калининград не может и дальше выносить этой сладкой пытки. Руками он ищет, за что бы уцепиться, только и шкребясь ногтями по деревянной поверхности скамьи. Он сбивчиво дышит, стонет и выкрикивает имя Вани. Возможно, матерится и проклинает Россию. Сам он этого уже не упомнит, всё было словно в бреду не то лихорадочного, не то душевно больного. Но в тоже время это было наяву и это было крышесностно! Каким образом они оба оказались в этой не шибко удобной позе, он предпочитает не думать. Вспомнить не сможет, сколько не силься–бьющий по простате член России просто выбил всю жизнь из бренного тела Пруссии. Но вот он с какой-то опорой под ногами стоит (или даже висит, этого он и сам не понимал) спиной к Ивану, пока тот, удобно устроив голову на его плече, продолжал трахать его до беспамятства. Это у него кстати очень неплохо получилось. Чтобы вспомнить всё это, Гилберту потребовалось слишком много усилий. А пока он голым лежал на большой мягкой кровати, вместе с похрапывающим под боком Россией в его же, России, покоях. Самозабвенно поцеловав спящего в макушку, Калининград проникновенным шёпотом произнёс почти на ухо Ивану. –Знаешь, у меня болит душа от моего нового имени и задница от твоего члена.