Люблю. Люблю его зеленые, словно марихуана глаза, — думает парень, затягиваясь третьей за вечер сигаретой. —
люблю его грубый голос, — Пепел падает с балкона. —
худые руки, коими он ежедневно держит меня, куда-то таща, — Еще одна затяжка. —
его опрятный внешний вид. — Пепел осыпается в последний раз и окурок летит следом, уже потушенный пальцем. —
Люблю? Или же просто нуждаюсь? Он ведь так похож на Одасаку. — Звонкий кашель прошелся по этажу.
В этот вечер Осаму пришел к выводу признаться.. За день до смерти. Не взаимно — умрет со спокойной душой, взаимно — излечится.
***
День за днем в телах двух безответно влюблённых развивались живые организмы и вот каждая сторона дуэта слегла с больничным, ведь проживать остатки собственных дней в болезненных муках при коллегах уж точно не хотелось обоим.
— Где эти двое? — интересуется зеленоглазый брюнет, уплетая конфеты.
— На больничном. Первый вчера слег, а Куникида сегодня. Надеюсь, что наш «идеальный» додумается навестить Дазая. — отвечает медсестра, делая глоток кофе.
— А если нет?
— Умрут оба.
— Нам не стоит терять сотрудников. Ты это понимаешь? Агентство не в том состоянии. Замену можно, бесспорно, найти каждому, но это долго и не выгодно для нас.
— Если не Куникида, то признается Дазай. Скорее всего выживут оба. Не стоит лезть в их отношения, в том числе и тебе.
Зеленоглазый забрал кружку у девушки и допил оставшееся кофе, а после лучезарно улыбнулся, почувствовав сладкий запах помады.
— Ладно, надеюсь ты права. — брюнет поставил кружку на стол и, оставив лёгкий поцелуй на щеке Йосано, покинул медкабинет.
— Дазай, как и ты, парень не глупый. Ты выжил, потому, скорее всего, и он признается не слишком поздно. — сказала девушка уже пустому кабинету.
***
Парень проснулся в холодном поту. Он задыхался. Лист гнусного растения втсал посреди горла в очередной раз за обеденный сон. Кашель разрушает тишину и новые капли крови отпечатываются на черном пододеяльнике.
— Я заманаюсь его стирать. Третий раз за два часа. — Фраза летит в пустоту. Собеседники - лишь стены. — Может выпить чай? Вроде поможет снять жжение в горле.
Парень осторожно слез с постели и медленно направился в соседнюю комнату. Ноги путались, в глазах плыло и мутнело, Доппо вяло плелся, упираясь руками о стену. Силы постепенно покидали тело.
Интересно, какого было бы Осаму, будь он на моём месте? Ныл бы без остановки на любое покалывания, или же все также ходил на работу, улыбался и в общем вел себя как обычно, словно ничего и не происходит с ним вовсе? Если это так, то.. я слаб. Чрезмерно слаб. До идеала мне как до Марса. Третья стадия только наступила, а я уже скручиваюсь от боли, что отдает при любом движении любая конечность.
Вправду, каждое движение Куникиде давалось в раз двадцать тяжелее, чем обычно. Острые листы традесканции медленно разрезали плоть изнутри, обвивали органы и с каждым разом туже стягивали легкие и сердце, от чего дышать с каждым разом становиться все тяжелее. Тяжко было не только от режущей боли, но и от угнетающей мысли, что он слишком слаб, ведь это лишь начало, ему мучатся еще около двух недель. А ведь по началу, он и с работы уходить не хотел. Он даже предположить не мог во что это может вырасти. Он глуп.
Раздался глухой грохот. Блондин по случайности свалился на пол. Очки слетели во время полета и остались где-то поодаль владельца, на что тот лишь глубоко вздохнул. Сухой кашель вырвался из глотки. Крови, к удивлению, не было, но горло в очередной раз поцарапал один из листов. Доппо томно выдохнул и, просидев чуть меньше минуты на полу, все же нашел очки и поднялся. Маршрут не был сменен и парень все же добрался до чайника, а после направился в ванную, дабы хоть немного освежиться и в очередной раз увидеть в зеркале настоящего себя; жалкого, похудевшего, уставшего. Он проходит к раковине и, включив ледяную воду, умывается. Далее взгляд падает на свое отражение и бывший идеалист бегло проходит глазами по ярким чертам своего лица. Холод пробирает кожу, на руках появляются мурашки. Желания относится к себе лучше с каждым днём все меньше. С каждым днём у него все меньше самоуверенности и сил на что-либо. Он уже выдохся. Дальше, скорее всего, он будет лишь лежать пластом на кровати, словно овощ, прерывая слабое дыхание грубым кашлем.
Куникида возвращается на кухню, наливает чай и вновь уходит к себе в спальню, забыв выключить свет.
***
День за днем пролетает. Осаму практически не покидает квартиру, живя на сигаретах, дешевом кофе и рамене быстрого приготовления. Кашель настигает его чуть ли не ежеминутно, но он все также продолжает заниматься своими делами. Бабочки заполоняют квартиру, а после, прожив чуть меньше дня, остаются валяться на полу, ведь у владельца квартиры руки не дойдут их убрать. Голова забита не тем.
Шатен затягивается и скидывает пепел на чёрный кафель. Двигаться больно, как и сидеть ровно, но чтение помогает вырваться из грубой реальности, потому тот совершенно спокойно перечитывает книгу примерно в пятнадцатый раз.
Хорошая книга хуже не станет, сколько не читай - пролетает в голове в очередной раз и последний партия пепла валиться на пол около ванны.-
Интересно, как там Доппо? Интересовался ли моей пропажей на работе или все же обрадовался, что хлопот уменьшится? - Владелец кофейных глаз захлопнул книгу и, прокашлявшись, поднялся с ледяного пола. Горло осипло из-за кашля, потому парень не мог громко говорить, но желание признаться все еще было, потому, собравшись с мыслями он отправился в душевую.
Холодная вода облегчала страдания, потому у парня выходит вдохнуть полной грудью.
Время бежит, шатен уже покидает квартиру. Глаза горят, видимо поднялась температура, но ничего. Смерть, по подсчётам, настигнет его лишь завтра, потому переживаться особо не за чем. Парень перехватывает первое попавшееся такси и едет прочь от своего дома, в другой конец города, к
нему. Окно машины открыто, хоть на улице погода и ушла давно в минус. Мороз помогает сконцентрировать собственное внимание на холоде, нежели на болях в груди, да и если бабочки появляются, то сразу же улетают из автомобиля. Удобно, не считая околевшего водителя.
Километры преодолены, Дадзай стоит на пороге чужой квартиры. Дверь открыта, что удивляет. В окнах свет не горел.
***
Доппо в очередной раз сидит на кухне. За все две недели больничного это место ему полюбилось больше всего.
Включив чайник, он подошел к окну и сел на подоконник. Там, за окном, на фоне окутанных белым шарфом из снега деревьях, на фоне серых домов, чьи окна так и светятся красными гирляндами, шли люди. Люди с цветными шапочками, с ободками в виде оленьих рожек или елочками, в ярких куртках и у всех поголовно улыбка на лице. В сердце что-то неприятно сжимается. Что-то колкое, горькое сильно давит на и без того израненное сердце. Куникиде больно и не только физически. Из-за этой суровой судьбы он, просто напросто, потерял веру и смысл жизни. Он больше не стремится к идеалам, не старается прожить каждый день посекундно, не расписывает все попланово в блокнот и больше не пытается удержаться за жизнь и больше не думает о признании. Он струсил, сбежал, смирился. Он принемает свою судьбу, какой бы она не была, но он не жалеет. Жизнь его не была чересчур интересной и он не дозволял себе делать все что вздумается, но и без этого, как он считал, удалась. Короткая - да, без взаимной любви - да, но его. Со своими погрешностями и счастливыми моментами.
Попивая уже готовый ромашковый чай на подоконнике, парень вновь ушёл у себя. В голове безостановочно звучала стихотворная часть одно из произведений какого-то казахского писателя.
«.. Не качал я сына на колене,
не ласкал ладонью,
не жалею.
Говорят, что счастье мчит оленем,
не догнать на чалом,
не жалею.
У любой скалы меня вствечала
смерть кривым кинжалом,
не жалею.
Об одном я только пожалею,
что судьбу не повторить сначала.
Об одном я только пожалею,
что уйду, как ветерок по лицам,
что уже ничем не заболею,
что уже тоске не повториться.
Об одном я только пожалею,
сном последним в травах засыпая,
что не знал я никого милее
женщины
поэта Азербая.» - Олжас Сулейменов.
Блондин усмехается. Он не помнит откуда знает этот стих, но оно ему и не надо. В данных обстоятельствах он ему более чем подходит, что еще больше забавляет. Кашель вновь прерывает его раздумия и он, спрыгнув с подоконника на пол, походит к раковине, дабы отмыть очередной лист этого загадочного растения. Закончив, он проходит к столу. Удивительно, но помимо самоугнетания владелец серо-зеленых глаз занялся и саморазвитием. Стал рукодельничать и немного улучшил свои навыки в готовке. Хотя, как сказать немного. Ранее он не мог приготовить большинство простых блюд, а сейчас, даже спустя вечную усталость и боль, у него это выходит более чем прекрасно.
Что насчет рукоделия, так он, вместо того, что бы выбрасывать в листы, что срезал с себя по началу и отхаркивал, решил сделать на плакате аппликацию. На листе размером А3 уже красовалась почти доделанная работа. Там вырисовывались глаза, челка бинтованная шея. Не хватало лишь носа и улыбки.
Доппо осторожно сел за стол и включил клей-пистолет.
Осталась лишь пара штрихов. Он почти готов.
Смысл в работе по началу заключался лишь в трате свободного времени, но после до больного дошло, что узнать настоящую причину смерти, а точнее человека кой ей является, будет невозможно, если он не скажет об этом кому-либо. Желания говорить - нет, потому напоминаем останется лишь эта аппликация и хранившая до последнего его тайну Йосано.
Клей-пистолет нагрелся. Парень судорожно, осторожно, наносит его на лист и приклеивает за место носа. Он прекрасно подходит на его роль. Остаётся лишь пара листов для улыбки, что уже нарисована карандашом, и все закончится с успехом, но не успевает парень и представить как будет выглядеть работа по итогу, не успевает полюбоваться уже полученным результатом, как его охватывает новая волна кашля. Более сильная, чем предыдущие. Кашель раздирает глотку, стебли царапают стенки горла, ветви оплетают альвеолы еще плотнее. Парень сваливается на пол, не в силах сидеть прямо. Взгляд падает на яркие электронные часы, 19:08. Боль стихает, как и сердцебиение.
***
Дазай стучит. Достаточно громко, чтобы услышать, но не достаточно громко, чтобы разбудить. Никто не отзывается и парень проходит глубже в квартиру. Темно. Тухлый свет виден лишь на кухне. Сердце почему-то ускоряется. Он делает медленный шаг; второй, третий. Начинает кашлять. Вытерев кровь об шарф, замечает бабочку, что летит по направлению к кухне. Осаму ускоряется, заходит за порог. Нервный смешок срывается с уст. На глазах появляются слезы. Парень, завладевший его сердцем, мертв. Шатен делает шаг на встречу трупу, что уже оброс плотным растением, падает на колени. Дышать становится еще тяжелее, а сердце бьет с неминуемой силой, грозясь сломать ребра на пару с бабочками. Он вновь кашляет и теперь на этом домашнем растении сидит уже две глянцевых бабочки. Бинтованный старается собраться с мыслями.
Он мертв. - повторяет разум снова и снова, не давая сосредоточиться.
Дадзай поднимается с пола. Взгляд совершенно случайно падает на практически законченную работу его, уже бывшего, коллеги. Слезы накатываются с новой силой. В горле застревает ком. Хочется кричать.
Он мертв. Мертв из-за меня. Он мучился, медленно умирал из-за меня. Запаха гнили нет, я.. Мог его спасти. Я опоздал. Я вновь опоздал.
Душевные теразния не отступают. Кашель вновь накрывает шатена и из него вылетает уже две бабочки, расцарапав горло.
Он уже был в этой квартире. Он подходит к знакомым ящикам, достает нож. Вновь падает на колени возле погибшего друга и, набравшись смелости и отдав всю горечь на переработку в энергию, вставляет его в горло резко, необдуманно. Сердце разрывается от физической и душевной боли. Он уйдёт на тот свет за ним. Он уйдёт за Одасаку, за Куникидой. Он не останется в этом мире больше не на минуту.
Нож звонко падает рядом. Парень кашляет кровью, из него вылетают бабочки. Последний раз взгляд падает на часы. 19:48. Шатен валится рядом.
Бабочки мирно сидят на традесканции. Им осталось всего ничего. Они скоро также уйдут на тот свет.
