В глазах смотрящего

Глаза его были узкие, злые, сияли ярко, словно в них отражался солнечный свет, а не тусклый огонь подземных фонарей. Леви. Ле-ви. Необычное имя, красивый мужчина с почти детским лицом, звериными повадками и низким, глухим голосом. — Леви, может заключим сделку? Серые глаза сощурились, блеснули остро. — И какую же? — Ваши проступки будут забыты, если поможете мне. Вступайте в разведкорпус. По бледному лицу текли мутные капли грязной воды, тонкие губы скривились. — А если нет? Эрвин сделал два шага, обернулся, глядя снизу вверх. В согбенной фигуре был вызов, неистребимое упрямство. С таким намучаешься, придется объезжать его, словно дикого жеребца. Но за стеной ему не будет цены, это ясно с первого взгляда. — Передам полиции, учитывая заслуги, вас будет ожидать не самый теплый прием, так что выбирай с умом. Короткий выдох, в словах — решимость и ярость. — Ладно. Мы вступим в ваш чертов разведкорпус. Эрвин не сдержал улыбки, в животе огнем разлилось торжество. Это еще не конец их противостояния, только начало. Но первый шаг сделан, остальное — дело времени. Звонкий смех донесся с улицы. Эрвин выглянул в окно: играючи, без тени страха, рыжая девчонка подпрыгнула в седле и сделала кувырок назад. Струя газа подхватила ее хрупкое тело, подкинула в воздух и мягко опустила на землю. Изабель Магнолия. Хороша. Даже слишком. Подземные самородки затмевали собой новобранцев из кадетского корпуса, вслед им доносились шепотки, на спинах в новенькой форме сходились перекрестья завистливых взглядов. Эрвин и сам с не мог оторвать глаз, стоя в тени деревьев на полигоне. Там упражнялся отряд Флегеля, настал черед Леви — ненавистного многими безродного коротышки, не имевшего даже фамилии. Тот взялся за один из клинков обратным хватом, бросил что-то дерзкое опешившиму капитану и взметнулся ввысь, прямо к куполу зеленых крон. Невесомо, он прошел сквозь препятствия, взрезал загривок манекена с такой силой, что щепки брызнули в стороны, а лезвия ощерились сколами. Маленький, легкий, как кадет-первогодка, он рубил с неистовой мощью. Глубже, чем Майк, точнее, чем сам Эрвин. По затылку скользнул холодок, волосы встали дыбом. То были не страх и не зависть — восхищение. Чистое, как первый снег, искреннее и радостное. Эрвин чувствовал себя ребенком, правильно решившим сложную задачу. Риск оправдал себя. Стальные глаза сверкали непролитыми слезами, ресницы слиплись от запекшейся крови, зубы обнажились в оскале. Эрвин встретил клинок рукой, металл вспорол кожу и мышцы, скребанул по кости, остановился. Свиток-приманка скакнул по земле, замер, ударившись о камень. — Это пустышка, настоящие документы уже переданы Закклаю. Лобову конец. Леви упал как подкошенный, слезы расчертили светлые дорожки по грязным щекам, тяжелое дыхание пронеслось над останками павших. Голова рыжей девчонки лежала в черной траве, в хорошеньком ее лице застыло удивление. Эрвин видел такое уже множество раз: смерть за стеной всегда приходила внезапно. — Экспедиция продолжится, ты едешь с нами. Он оседлал лошадь, остановился на миг у разорванного надвое тела. Русый, юный, такой же изумленный — Фарлан Черч. Все якоря, держащие Леви за прошлое сброшены. Может, это к лучшему. Эрвину не было нужды оборачиваться, он знал, что Леви последует за ним. Его выбор был сделан уже тогда, в подземелье, когда он стоял перед ним на коленях. Сожалеет ли Леви о нем? Эрвин не знал, просто шел вперед, как привык делать всю свою жизнь. Глаза зажмурены, брови изломаны, на высоком лбу — капли пота. — Эрвин! Леви вскидывается и замирает, кусая обветренные губы. Сейчас они яркие, сочные, отмеченные поцелуями. Сладкая судорога вдоль позвоночника, пара рывков и миг полного, всепоглощающего удовольствия. — Леви-и… Эрвин собрал языком соль с взмокшей шеи, коснулся алеющей мочки уха, розовой скулы, приоткрытого рта. Мокро, глубоко, горячо — их языки сплелись, деля вкус отгремевшей близости. — Блядь. На пол капнуло семя, белое, в розовых прожилках. Леви был узкобедрым, тугим, тесным до боли, он часто рвался, если Эрвин брал его без длинной прелюдии с пальцами и языком. Сегодня было не до того, было резко и жестко, до белых вспышек под веками, синяков и ссадин, до крови. Эрвин вернулся из Митры, он устал от обходительности и недомолвок, от осторожности и политики. Он хотел чего-то яростного и дикого, откровенного. Честного. И Леви дал ему это. Прямо на столе, заваленном бумагами, не раздеваясь, лишь ослабив ремни и стянув штаны. Он позволил ему быть грубым, жестким, нетерпеливым. Леви согласился принять все его напряжение, злость и обиду. — Ты как? Леви вытер промежность платком, звякнул пряжками, поправил волосы и рубашку. — В порядке. А ты? Отчет об описи склада оказался безнадежно испорчен — семя пропитало тонкую бумагу, чернила расплылись. Придется переписывать заново. — Полегчало. Спасибо. Леви опустился в кресло, поморщился, отхлебнул уже остывший чай. — Это был первый и последний раз, — спокойно сказал он. — Срать будет больно неделю. — Прости. — Не начинай, я сам дал добро, тебе это было нужно. — Я… Прости, Леви. Чашка с тихим стуком опустилась на блюдце, Леви ухмыльнулся, его взгляд потеплел. — Было хорошо, не извиняйся. Эрвин опустился на колени рядом с Леви, положил голову на бедра, обтянутые ремнями, закрыл глаза. — Спасибо. За все. Эрвин посмотрел на него снизу вверх, поцеловал мозолистые пальцы. Леви коротко хмыкнул. — Чего не сделаешь ради большой и чистой любви?