незнакомцы.

      Римус нарочно сократил свои посещения Косого переулка до минимума. За последние двенадцать лет он был здесь жалких несколько раз, наверное, все его визиты сюда можно было бы сосчитать на пальцах одной руки. А ведь раньше он считал аллею, заполненную магазинами на все случаи жизни как в магическом мире, так и в маггловском, одной из самых лучших вещей, что шли в комплекте со статусом волшебника.       Из-за Римуса мародёры появлялись в Косом переулке каждые каникулы. Он заявлял, каждый раз всё увереннее, громче, что только это место он мог назвать ‘волшебным’. Сириус с Джеймсом смеялись над ним, язвительно напоминали о том, что они, все вчетвером, большую часть года проводили в огромном замке с призраками, говорящими картинами и движущимися лестницами, в месте, где еду для них готовили эльфы, а деканом их факультета была кошка. Питер заступался за Люпина, пытался, по крайней мере, показать другу, что тот не один, что Петтигрю тоже чувствует то притягательное неизвестное, что заставляет являться в переулок раз за разом.       Вдруг магия испарилась. Вернувшись сюда снова, Римус не почувствовал ничего, кроме ноющей боли, боли, которая заполняла всё у него внутри, норовила вырваться наружу, показаться всем вокруг. Больше магазины не приносили Люпину ни радости, ни предвкушения новых покупок. Куда бы он не взглянул, в каждом месте он, словно наяву, видел силуэты его друзей, зазывающих его порыться в книжных новинках или поесть мороженого. Они выглядели счастливыми молодыми людьми, Римус же, напротив, был мужчиной, стареющим далеко не по годам, давным-давно погрузившимся на дно своей тоски. И нахождение на улице, где всё напоминало ему о его юношестве, к сожалению, от тоски его не спасало.       Однако, Люпину, теперь уже профессору Люпину, нужно было явиться во Флориш и Блоттс, дабы уточнить программу, по которой в этом году ему предстояло учить студентов в Хогвартсе. И, как назло, ни одно из его видений не упустило возможности поддразнить его: отовсюду ему слышались голоса Поттеров, ему мерещились золотистые волосы Петтигрю, как наяву виделся Сириус, всё такой же молодой и красивый, как в их последнюю встречу утром тридцать первого октября тысяча девятьсот восемьдесят первого.       Неудивительно, что, постоянно отвлекаясь на несуществующих, уже многие годы мёртвых или запертых в Азкабане людей, Римус не заметил девушку, которая приспустила свой берет и кудри так, чтобы её лица не было видно. Они врезались друг в друга и моментально начали извиняться, лишь со временем осознавая, что виноваты в столкновении были оба. — Прошу меня простить, я совсем не смотрела, куда шла! — Мерлин всемогущий, извините меня, я засмотрелся, замечтался…       Они тараторили наперебой до тех пор, пока одна и та же мысль не нагнала обоих. Одновременно. — Мы с вами не встречались? — спросили они, глядя друг другу прямо в глаза.       Женщина начала рассматривать мужское лицо, усыпанное шрамами, которые отпугнули бы кого угодно, но не её. Спустя годы практики в одной из лондонских больниц Мэри Макдональд не боялась уже ничего, её скорее подобные ‘дефекты’, она ненавидела это слово, предпочитала называть их ‘изюминками’ или ‘интересными деталями’, завораживали. Но не шрамы стали причиной повышенного интереса Макдональд к мужчине перед ней. Что-то в нём казалось ей смутно знакомым, будто бы каждый лоскуток в этом его кардигане она знала как свои пять пальцев, будто бы его шрамы вырисовывали собой до жути родную картину на лице человека, которого, Мэри всё же была убеждена, она видела впервые.       Римус вглядывался в незнакомку, хотя, на самом деле, он концентрировался не на зрении, а на волчьем обонянии: он точно знал этот запах. Он не просто встречал его где-то раньше, он дорожил им, дорожил человеком, которому этот запах принадлежал. Даже Лунатик внутри него говорил, что женщина перед ним безопасна, что она знает о его ‘пушистой проблеме’. Но разве такое может быть? Люпин, пусть и видел галлюцинации, связанные с его школьными друзьями, не считал, что окончательно слетел с катушек. Как случайный человек, с которым он столкнулся в Косом переулке, мог знать, что Римус оборотень?       Наконец выйдя из транса, мужчина резко тряхнул головой, вновь извинился и поспешил скрыться за дверью книжного магазина. Женщина проводила его фигуру внимательным взглядом, чему-то мимолётно улыбнулась и продолжила свой путь.       Мэри не появлялась в Косом переулке очень много лет. Она больше не появлялась в магическом мире вовсе. После смерти всех её лучших друзей, Марлин, Доркас, Лили, Джеймса и Питера, по вине её последнего лучшего друга, Сириуса, Макдональд около десятка лет не могла найти в себе силы взять в руки палочку — настолько она не хотела ассоциироваться со словами ‘ведьма’, ‘волшебница’. Она начала жить маггловской жизнью: смогла найти работу в одной из самых престижных клиник Лондона, начала заводить подруг и друзей, вступать в длительные отношения — всё шло хорошо до тех пор, пока на её пороге не появился Дамблдор. — Доброго вам вечера, Мисс Макдональд, — Альбус, как и всегда, улыбаясь, потирал свою длинную бороду. Мэри же его визит не порадовал нисколько. — Чего вам? — она не считала, что спустя столько лет была обязана соблюдать субординацию, особенно, когда маг заявлялся в её маггловскую квартиру без приглашения. — Мне нужна ваша помощь, — выражение лица Макдональд смягчилось. Она и не догадывалась, что Альбус Дамблдор в действительности умел сказать что-то сходу, не юля, не говоря бесконечными, до жути раздражающими загадками. — Вы были лучшим зельеваром вашего года, так ведь? — Северус Снейп был лучшим зельеваром нашего года, — нехотя отозвалась Мэри. — Я шла за ним. — На это я и рассчитывал, — он кивнул. — Боюсь, мне действительно придётся настоять на том, чтобы вы помогли Северусу закончить разработку волчьего снадобья. — Я… — Мисс Макдональд, я всё же вынужден настоять.       Она сдалась. Не было смысла перечить Альбусу Дамблдору, в любом случае, он нашёл бы способ уговорить её поучаствовать в создании лекарства от ликантропии. И на какие меры ему пришлось бы пойти, если бы Мэри не согласилась, она узнавать не хотела.       Из-за этого разговора и добровольно-принудительного участия в кружке уже не таких юных изобретателей Мэри Макдональд и оказалась в Косом переулке двенадцать лет спустя после последнего своего посещения этого места.       Она не знала, зачем директору Хогвартса понадобилось волчье снадобье, но знала, что, находясь рядом с Северусом, её главным школьным соперником по Зельям, она не могла ударить в грязь лицом. Поэтому и пришла за обновками, Макдональд не могла варить ранее неизвестное снадобье в детском котле, которому уже наверняка было не менее двадцати лет.       Она отыкла от здешних нравов, совсем забыла о том, как и о чём говорят волшебники, понятия не имела, как следует себя вести, поэтому и прятала своё лицо за волосами и головным убором. То, что Мэри и Северус стали частями какой-то странной авантюры, устроенной Дамблдором, никак не должно было означать, что сама идея возвращения в магический мир ей нравилась.       Не нравилась.       Совсем.       Каждый шаг ей давался с трудом, она постоянно думала о подругах, которых, как она считала, она смогла заменить, о которых смогла за все эти годы забыть, которых смогла отпустить. На самом деле, Мэри просто слишком хорошо научилась врать самой себе. Визит в Косой переулок наглядно показал ей, что она не забывала никого из тех, кого потеряла в течение восемьдесят первого года, ни на одну секунду.       По крайней мере, она так думала.       В действительности же, был один человек, которого она при всём своём желании не смогла бы вспомнить.

***

      Римус перестал верить в то, что он когда-нибудь вновь сможет искренне улыбаться, беззаботно смеяться и просто-напросто наслаждаться жизнью, любить. Но Сириус, его Сириус, был с ним. Снова. Пусть они и жили в ненавистном двенадцатом доме на площади Гриммо, пусть Сириус не мог покидать этого места в человеческом обличии, они были вместе. Они были вместе.       Люпин говорил с Блэком, не с галлюцинацией, а с настоящим Сириусом Блэком. Он цапался с ним из-за абсолютно разных предпочтений в еде, расчёсывал ему волосы и слушал, как тот пытается заново научиться игре на фортепиано. Всё ощущалось таким верным, таким привычным. Вся их жизнь на Гриммо стала напоминать Римусу жизнь в их квартире, когда им было по двадцать. Только теперь им было по тридцать четыре. И большую часть времени Римус пытался помочь Сириусу восстановить его провалы в памяти.       Поэтому, когда Блэк нашёл альбом с колдографиями, которые делал Джеймс с середины шестого курса до самого рождения Гарри, ни один из них ни на секунду не засомневался в том, что они были обязаны просмотреть их, все до одной. — С чего он вообще решил начать вести этот альбом? — поинтересовался Сириус. — Лили согласилась пойти на свидание с ним, — Римус улыбнулся одному из воспоминаний. — Он был вне себя от счастья, схватил камеру и сказал, что с этого самого дня начнёт фиксировать каждый счастливый день становления их с Лили семьи. Нас он начал снимать гораздо позже.       И они стали пробираться сквозь десятки, дюжины колдографий Лили, пытаясь найти что-то более конкретное. Что-то, что, в теории, могло помочь Сириусу вспомнить ещё хотя бы несколько дней из их школьных лет.       На середине альбома Римус замер. Он не пролистывал страницу сам и не позволял Сириусу делать это. На снимке, что завладел люпиновским вниманием, Лили обнималась с девушкой, которую он не знал совсем. На предыдущих снимках с этой же вечеринки он узнавал каждого, как минимум, узнавал лица, помнил, что знал этих людей в Хогвартсе. Подругу Лили он помнил не оттуда.       Это была та самая женщина, с которой он столкнулся в Косом переулке почти два года назад. — Кто она? — спросил Римус, не отрывая взгляда от колдографии. — Шутишь, Лунатик? Я думал, это у меня с памятью проблемы, — усмехнулся Сириус, но всё же ответил. — Мэри, Мэри Макдональд! Да ты обожал её! Мы все обожали! Ну, Луни, очнись же! Мэри жила с Лили и Марлин в одной комнате с первого курса, ты знаешь её столько же, сколько знаешь меня!       В какой-то момент слова Сириуса превратились в неразборчивый шум на фоне, Римус даже не пытался вслушиваться в то, что тот пытался ему сказать.       Всё начинало вставать на свои места. К Римусу возвращались воспоминания, которые были запечатаны в его голове заклинанием Обливиэйта почти четырнадцать лет назад.

***

      Квартира Сириуса и Римуса никогда ещё не была настолько мрачной, тёмной, холодной, в какой-то степени даже устрашающей. Мэри долгое время мялась в прихожей, не зная, куда себя деть, пока не услышала голос единственного оставшегося у неё друга. — Проходи, Мэри.       В звенящей тишине охрипший от криков и слёз голос Люпина казался до ужаса громким. Макдональд вздрогнула, но послушала парня и прошла в гостиную.       Римус перестал походить на человека: он был бледен, щёки впали ещё сильнее, а шрамы на лице стали гораздо чётче. Он не двигался, почти не моргал, на мгновение Мэри привиделось, что он и не дышал. Он просто смотрел в камин, больше ничего. — Ты уверен? — тихо спросила она.       Оба прекрасно понимали, о чём говорила девушка. После ареста Сириуса, после известия о смерти Поттеров и Петтигрю, прошло четыре дня. Мэри и Римус ни разу не расстались дольше, чем на пару часов. Длиннющие сессии тишины каждый день прерывались на недолгие обсуждения того, что, в теории, могло ждать пару дальше. Они остались одни. У них не было больше никого. Но и друг друга терпеть выходило всё сложнее и сложнее — они были ходячими напоминаниями о худшем Хэллоуине в их жизнях.       Римус молча повернул голову в сторону подруги и взглянул ей прямо в глаза. — А ты? — Так будет проще, — с тяжёлым выдохом заявила Мэри. — Тогда пора.       Провернуть задуманное было решено на нейтральной территории: в одной из лондонских подворотен где-то между родительским домом Мэри и квартирой, где жили Сириус и Римус. Так будет проще.       Трансгрессировав, они сжали палочки в руках крепче, смотря друг другу в глаза и не двигаясь. Вдруг Мэри прильнула к Римусу и крепко прижала его к себе, плача навзрыд. — Я буду скучать.       Римус кивнул, поглаживая девичьи волосы. Он тоже заплакал бы, но слёз не осталось, последние четыре дня они лились из глаз беспрерывно. — Я тоже. Безумно, — он поцеловал подругу в макушку и, мягко сжав её плечи, отодвинул её на безопасное расстояние от себя. — Пора, — Мэри кивнула.       Они подняли палочки выше, их наконечники засветились голубым, почти белым цветом.       Так будет проще. Вот и всё, что крутилось в их головах перед тем, как Римус и Мэри произнесли заветное заклинание. — Обливиэйт.       Стало ли проще? Ни Римус, ни Мэри не узнают никогда.

Теперь в её голове мародёров было трое. А в его голове Лили была лучшим зельеваром их года после Снейпа.