Уроки хорошего поведения

— Таблетки, Ань, — какой уже день начинается так?       Счет теряется, так же, как и сознание, время от времени. Наивно было полагать, что как только она выйдет за пределы той чертовой больницы проблемы с ее прошлым прекратятся раз и навсегда. Ее уже не раз посещали слишком навящие мысли о том, чтобы сходить в знакомое место и просто купить то, что необходимо.       Но она дала обещание себе, Саше, прежде всего Яне, что эта история окончена, не смотря на то, как эта история время от времени заставляет ее потряхиваться. Как велик соблазн.       Ей в какой- то мере даже льстит такое количество внимания, уже бессмысленные напоминания, она ведь не в первом классе, чтобы ей вновь и вновь говорить о полезных витаминах и таблетках. Лучше бы Саша так часто напоминала Яне о том, что Лану нужно кормить чуть больше, чем один раз на дню.       Ане трудно сказать наверняка отпустило ли ее то состояние. Может эти таблетки и правда помогают, ведь ломки беспокоят все реже, однако, когда настигают, то окутывают с головой так, что трудно на собственных ногах держаться.       Она не знает каков ее шанс избавиться от этого навсегда, ведь бывшие наркоманы — это, чаще всего, случай один на миллион. Наркотики, поглощают твою сущность, убивают индивидуальность, разъедают изнутри.       Раньше, в начальной школе, все эти плакаты с одинаковыми лозунгами о том что, нужно в обязательном порядке сказать наркотическим веществам «нет», казались смешными. Почему-то тогда Ане наркозависимость казалась ерундой, от которой можно отказать на уровне с отказом от вечернего выпуска «Спокойной ночи, малыши»       Сколько раз она уже за жизнь слышала и видела эти, казалось бы, пустоголовые высказывания: «Радуйся без алкоголя, разговаривай без сигарет, мечтай без наркотиков» — смысл фраз раскрылся только сейчас. Смысл фразы она поняла в полной мере только тогда, когда столкнулась сразу с тремя зависимостями лицо к лицу.       Сейчас она живет в полном отказе от веществ и алкоголя. С дурью она покончила по достаточно понятной причине — причине того, что еще немного и это употребление доведет до летального исхода. Алкоголь, он идет в разрез с составом таблеток, которые ей выписал врач. Опасность смешивания примерно такая же, как воды с кислотой — один неверный шаг вперед или назад и ты уже сидишь с подорванной задницей.       Сигареты — это слишком сложно. Они никак не идут в разрез с таблетками, убивают легкие, успокаивают иногда. Одни плюсы. Аня представить себе такую картину, при которой она навсегда откажется именно от этой привычки. Потому что сигареты — это именно то, что сдерживает ее, когда вновь начинаются ломки, когда Саши нет рядом.       Отказаться от алкоголя — без проблем, завязать с веществами — это будет очень проблематично, но вполне возможно при желании, но отказаться от никотина — это выше ее сил.       Она вновь достает таблетницу из шкафчика кухонного гарнитура, четвертый день недели, отмеченный крупными буквами «TH». Аня повторяет эту процедуру каждый день, пока Саша попутно готовит завтрак, а Яна еще в глубоком царстве снов.       Разноцветные таблетки оказываются на ладони, в первое время Аня даже еще шутила, что заменила одни цветные препараты на другие, сейчас на лице не дергается ни один мускул, она просто сосредотачивает взгляд на «круглишках», во вторую руку берет заранее подготовленную кружку с водой, тяжело выдыхает.       Щербакова даже спиной чувствует как за ее действиями наблюдают сзади, совершенно не следя за тем, что судя по запаху что-то на плите уже начало подгорать. Она не против, наверное. Напрягает то, что Саша делает тоже самое, что и те противные медсестры в больнице — будто выжидает чего-то исподтишка. — Я так понимаю мы сегодня без завтрака? —       Аня слышит как Саша на это лишь фыркает, выключает газ и неторопливо приближается к ней. Еще момент и руки Трусовой обвивают талию, она прижимается к Щербаковой настолько близко, насколько может, носом утыкается в шею девушки, вдыхает. — А я смотрю, кто-то сегодня без настроения, — нежные поцелуи покрывают шею, Аня даже спиной чувствует эту легкую улыбку Саши.       Но терять этот контакт не хочется. Щербакова в кулаке сжимает таблетки, сама льнет к Трусовой, перехватывает наглые руки, которые уже начали забираться под домашнюю футболку. — Тебе кажется, самое обычное у меня настроение, — Аня резко поворачивается лицом к Саше, крадет мимолетный поцелуй, мило улыбаясь. — Тогда, вынуждена его тебе испортить, но для начала, — Трусова взглядом указывает на кулак, Аня все моментально понимает, закатывает глаза, но все же тянется к кружке с водой и пьет таблетки, — Умница, — улыбка вновь озаряет лицо Саши. — Так как ты хочешь портить мне настроение, Сашуль? — ожидая ответа, вопрошает Аня.       Трусова делает вид, что задумывается, обнимает Аню, целуя за ухом, чувствуя, как Щербакова от таких действий начинает напрягаться, лишь улыбается, руками прижимает к себе поближе и шепчет: — Я сегодня вечером уезжаю с Фроловой в Москву на неделю, — Аня хмурит брови, слыша эту фамилию, — Какая-то очередная командировка, — фыркает Саша, сама не довольна такими новостями, — Буду сильно скучать, — почему-то становится непривычно, будет целая неделя без Саши.       С другой стороны — всего одна неделя

***

UNSECRET, Neoni — Fallout

      Каждое ее утро, каждый ее день одинаковы — каждый ее день обман, прежде всего самой себя. Видимо, у них это семейное. Семейное — предавать, семейное быть чудовищем, волком в шкуре овцы.       Ее план идет как никогда лучше, она прекрасно справляется со своей работой. Как ни крути, СМИ — это не всегда подвластная структура, это не ежедневные потоки информации, это правда, которая, у каждого, к сожалению своя.       СМИ как привыкли люди — это вранье, купленное верхушками, это лишь громкие инфоповоды, кричащие скандалы, иногда перекликающиеся между собой. Чтож, видимо, самое время начать учить стадо думать чуть иначе.       Журналистика — это в первую очередь множество расследований, бумажная работа и еще немного противозаконных вещей. Хочешь жить — умей вертеться, даже если это касается самых близких людей.       И она честно разочарована. Разочарована в своих родных, к сожалению, почти во всех. И как бы она не любила их — правда для нее всегда останется важнее, если нужно поступить подло с одним человеком, чтобы открыть глаза хотя бы двум, она поступит подло, поступит аморально, но добьется своего.       Рыжая копна волос собирается в хвост. На лице легкий макияж. Одежда вполне приличная для места, куда она направляется почти каждый день. Мягкий свитер, темно-коричневые штаны и большие наушники. Аромат Cherry Smoke от Tom Ford, недавно подаренный одной приятельницей заканчивают образ. Вполне себе невинно.       Она проверяет телефон перед выходом. Новое сообщение. Это сообщение — ее личная слабость. Отправитель которого является уже достаточно долгое время объектом любования. Человек, чья личность все никак не может из головы.       Отправитель слишком головокружителен, слишком слишком. И это пугает, что что-то резко может пойти не так, что если она раскроет хоть одной живой душе слабость — эту слабость используют против нее.       Именно поэтому, в контактах лишь имя и отчество человека, фотографии нет. Этот человек — один из многих. Она ведь никогда сама не забудет кто ее по-настоящему интересует. Ей не нужны карты памяти, ей не нужны «закрепы» в мессенджерах. Сердцу нужен только именно этот человек.       Девушка перед выходом поправляет все еще раз в зеркале, накидывает темное пальто, проверяет выключен ли везде свет и покидает квартиру. По дороге отвечает на сообщение, пытаясь скрыть свою улыбку счастья от других людей.       Пол восьмого. Ее ждет любимая работа.

***

Нервы — Осень

      Кто вообще придумал эти командировки еще с максимально неприятными тебе людьми? Каким образом вообще выбрали кандидатур туда? Спонсор школы и просто какая-то второсортная учительница истории и обществознания. Ну никогда она не поверит версии Ольги о том, что — это был обычный рандом.       Особенно, она не поверит, что в такой огромной столице России, им не смогли выделить два номера. Снова рандом, как говорит Ольга, спасибо хоть кровать не одна.       Фролова неторопливо разбирает свой чемодан, пока Саша просто валяется на ее личном спальном месте. В ней и правда все как-то слишком приторно идеально. Идеальный блонд, идеально накрашенные глаза, идеально сложенные вещи, идеально расставленные на тумбочку уходовые средства.       Она, даже после ночного перелета нисколечко не выглядит помятой. На штанах сохранилась ровная стрелка, которую та наверняка выглаживала перед отъездом. Укладка все та же, какой Саша увидела ее в Питере, на лице как всегда спокойствие. Сколько душ нужно продать дьяволу за это.       Саша полный антипод только что описанного. Голова загрязнилась, кажется, сразу тогда, когда она зашла на борт самолета. На ней спортивный костюм размера оверсайз, запахом, отдаленно напоминающий парфюм Ани. Макияж она даже не видела смысла делать. А зачем? Чтоб испортился через полчаса? Ей и без него вполне комфортно.       Как они вообще когда-то начали отношения. Ведь абсолютно всегда были противоположностями. Саша никогда особо не парилась о своем внешнем виде, ходила в старой одежде, потому что другой просто не было. Оля — хуманизация того самого книжного идеала. Видимо, чувства иногда тоже берут верх. Немного даже жаль, что все так закончилось тогда.       Воспоминания вновь обжигают изнутри. Саша не знает, как правильно относиться к этому человеку, учитывая то, что то решение, было не чувствами Оли, а страхом перед отцом и собственной слабостью. Нужно бы жить дальше. Пытаться жить дальше, но чувство недоговоренности между ними, медленно тянется и обвивает их, будто сковывая и не давая идти дальше. Без друг друга. Саша ведь даже скрывать не будет — вернись Оля года на два раньше, она бы прибежала к ней обратно, как собачка к хозяину. Правда сейчас ее приоритет абсолютно точно сменился, хоть и осталось куча трабблов с прошлым. — Может поговорим? — крутя телефон в руках, вдруг возникает Саша. — Нам есть о чем? — снова этот показушный образ.       Но не смотря на свои слова, Фролова подходит к окну, открывает на проветривание. Легкий ветерок обдает тела, заставляя Сашу сморщиться. Ольга достает из кармана пачку каких-то явно недешевых сигарет, поджигает одну, прислоняя к губам. Еще одна курильщица.       Фролова садится на свою кровать прямо перед лежащей Сашей. Без лишних слов протягивает Трусовой почти полную пачку, на что получает лишь отрицательное качание головой из стороны в сторону. Это было слишком предсказуемо. — Ты знала, что в номерах курить нельзя? — поднимается, чтоб быть лицом к лицу, — Если бы нам не было о чем поговорить здесь бы сейчас сидела Гликман, а не я. Ты ведь с ней в последнее время возишься, необычная фамилия, — закидывает ногу на ногу Саша. — Получше твоей будет, — фыркает Ольга, — Вообще какая разница с кем я, как ты выражаешься, «вожусь». Смотри, как бы твое «вождение» не закончилось уголовным сроком, Сашенька, — Трусова чувствует как медленно теряет главенство в этом диалоге, как утихает изначальный огонек желания разобраться во всем и раздувается пламя очередного скандала с Фроловой. Как всегда. — Очень мило с твоей стороны волноваться за мою личную жизнь, — натянуто улыбается Саша, — Только перед тем, как полезешь целовать свою учительницу начальных классов, будь добра рассказать о том какая ты сука — Поверь, каждый в школе знает, что я сука, — сквозь зубы проговаривает это Ольга, пытаясь сохранять мнимое спокойствие, Саша лез совсем туда, куда не надо, — Только вот, — делает вид, что задумывается Фролова, — Твоя Аня-то знает о твоем алкоголизме? Или вы на этом сошлись — наркоманка и алкоголичка, лучшая комбинация, — противная улыбка, будь у Саши возможность, она бы сломала той челюсть, чтоб больше не повадно было говорить такое. — Пасть закрой! — срывается с места Трусова, — Ты всегда была, есть и будешь тварью, просто видимо раньше на моих глазах были броненепробиваемые розовые очки, — Саше самой противно, противно от себя, собственной глупости, надежд на то, что они еще могут выйти из стадии врагов в стадию, хотя бы старых приятелей, — Я тебя ненавижу. Честно. Не хочу больше ничего общего с тобой иметь, — ее пытаются перебить, но видимо, сейчас очередь Саши поливать дерьмом, — Молчи блять. Просто молчи, не хочу тебя слышать. Отъебись от меня с Аней, ты мне больше не нужна, никогда не была, — ложь рвется с языка, — Никогда не была нужна, никогда я тебя не любила. Никогда!       Саша почти выбегает из комнатки в неизвестном направлении, громко захлопывая дверь. Им жить здесь вместе еще целую неделю. Они в полной заднице.       Оля пытается осмыслить только что услышанное, пытается не заплакать, эта идиотка Трусова может вернуться сюда в любой момент. Все было просто ложью. Что именно, Фролова до конца понять не может. Даже два высших образования не дают ей преимущества в это ситуации. Больно. Судя по всему им обеим очень больно. — Вот и поговорили, — прерывает тишину Фролова, уткнувшись взглядом в белоснежную стену.       Возможно, они правда были теми людьми, не в то время. Возможно, им никогда не суждено было быть вместе.

***

      Последнее, с чем из прошлой жизни не попрощалась Аня — остался клуб. То, с чего и началась вся их история с Сашей. Место, откуда к ней за месяц приходила годовая зарплата Трусовой, место, которое одновременно могло отвлечь от всех жизненных невзгод, но также и медленно тянуло ее на дно. Место, где и начались ее наркопохождения.       Клуб — это определенно не худшая часть ее жизни. Она здесь многому научились, нашла каких-никаких друзей как только приехала в Питер и не знала здесь никого. Благодаря клубу она просто не замкнулась в себе, благодаря клубу бабушка прожила чуть дольше.       Это была отличная денежная жила, имеющая свои подводные камни, также, как и любая другая работа. Но все же она была не проституткой, она не спала с другими людьми за деньги, она лишь танцевала, показывала свое тело, разрешала смотреть, а потом в тайне надрачивать множеству мужиков, за деньги. Но все же не спала ни с одним из них.       Аня прекрасно знала проблематичность своей работы, в которую она подалась от безвыходности ситуации. Понимала, принимала эту ситуацию, но делать было нечего. Нужно было просто получать деньги, нужно было что-то есть, хотя бы бабушке с Яной.       И она, наверное, рада тому, что освободилась из этой секс-индустрии, ведь в ней давно нет потребности. Рада, что теперь не зависит от этого, рада, что больше ни один лишний человек не посмеет посмотреть на ее тело.       Аня уволилась, попрощалась с девочками, пожелала тем успехов, но почему-то отойти от клуба слишком сложно. Дома все равно никто не ждет. Саша в командировке, Яна гуляет с подружками. Она стоит оперевшись на стену, неторопливо выкуривая сигарету, неожиданно улавливая чужой взгляд на себе.       Очень высокий худощавый молодой человек, с короткими светлыми волосами, под глазами мешки, она даже точно не может сказать как она разглядела это в подворотне между домов. И этот мальчик кажется очень знакомым, будто она где-то его уже видела. Осталось понять где.       Аня еще несколько минут пытается вспомнить хоть что-то касаемо людей с похожей внешностью, но к сожалению ничего в память не приходит. Она молча докуривает сигарету, поправляет одежду и как только начинает двигаться, понимает, что за ней следуют шаг в шаг.       Не успевает она выйти из узкого промежутка подворотни, как ее хватают сзади за плечи и впечатывают в сырую стену дома. Они стоят лицом к лицу, но даже после этого она не может понять кто же этот молодой человек.       Он явно выше и сильнее, учитывая, что вырваться как бы она не хотела она не может и чтобы взглянуть на него приходится задирать голову. Будто вечность они стоят в тишине. Аня уже потеряла смысл в попытке высвободиться, кричать она не может — ком в горле. Ей очень страшно, но вера в то, что это всего лишь немного странный старый знакомый до конца не отпускает ее. Очень зря.       Молодой человек, даже будто с каким-то удовольствием рассматривает девушку перед собой, будто хищник, поймавший жертву, что явно слабее его. Он даже будто рад, все сильнее прижимать девушку к стене, так, что на теле позже обязательно останутся фиолетовые отметины. И наконец молчание прерывается: — Знаешь, мне сказали тебе только чуть припугнуть, — усмехается парень, проводя пальцем по скуле девушке, будто рассматривая экспонат, — Но с нашей последней встречи я много чего переосмыслил, — его самодовольное лицо не выражает ничего хорошего, — Босс все равно ничего не узнает, — он гладит Аню по голове, приминая растрепавшиеся волосы, — А мы вдвоем получим удовольствие, так ведь, Анечка?       Сил на слова совершенно нет. Зубы дрожат, она не хочет этого, но боится что хоть одно лишнее движение приведет к чему-то непоправимому. В уголках глаз скапливаются слезы, сердце будто сейчас выпрыгнет из груди, Аня прекрасно понимает к чему клонит парень из хватки которого оно даже при огромном желании вырваться не сможет. — Отпусти меня, — она почти пищит, это все на что хватает ее сил сейчас. — Да не бойся ты так, куколка, — шершавые пальцы касаются щек, пытаются стереть слезы, — Тебе будет приятно, — мерзкая улыбка, поскорее бы это все закончилось, поскорее бы Саша оказалась рядом.       Она дрожит как осиновый лист, ноги не слушают ее, кажется она просто упадет сейчас. Молодой человек начинает касаться ее тела, стягивает куртку, откидывая ее на землю. Закрывает рот девушки рукой, чтобы в случае чего не начала орать, второй рукой уже обвивает пространство под толстовкой.       Мерзко. Мерзко чувствовать чужие руки на своем теле, мерзко слышать его дыхание, мерзко не иметь никакой силы дать отпор. Она чисто физически была не готова, чувствует себя добычей в лапах животного. Куском мясо на распродаже, бери кто хочет. — Куколка, прекрати, — он трогает-трогает-трогает, эти ощущения расползлись по всему телу, — Тебе всего лишь надо расслабиться, пока мужик доставляет тебе удовольствие       Но о каком удовольствии здесь вообще может идти речь. Когда кто-то трогает ее тело против воли, когда кто-то нагло прикасается к груди и бедрам, когда она просто не хочет этого, не хочет, чтобы кто-то трахал ее в одном из Питерских переулков.       Как она может хотеть такое, когда у нее есть Саша, как может расслабиться, когда что-то делают против ее воли. Ее никогда особо не интересовали рассказы о подобном от девушек на форумах. Почему-то казалось, что такое никогда с ней случилось, как же она ошибалась.       Она ощущает эти руки везде, везде, где нельзя. Они остаются будто отпечатками, кровавыми следами. Это навсегда останется следом в ее жизни. Эти похотливые глаза, блондинистые локоны и противные руки.       Как же хочется, чтобы здесь и сейчас появилась Саша, не была с той чертовой Фроловой, а здесь забрала Аню к себе, обняла и начала бы успокаивающе целовать. Но это не возможно, чудес не существует.       Становится холоднее. Он скинул с нее уже даже толстовку сверху не оставляя ничего кроме обнаженного тела и лифчика. Если в конце ее не убьют, то она наверняка заболеет, ведь температура чуть превышает десять градусов. — Какие у тебя классные сиськи, — вожделенно проговаривает парень, — Думаю, без этой ткани будет куда лучше.       Он отрывает обе руки от нее, копошась с застежкой и Аня видит в этом шанс. Толкает парня в другую сторону, пытается кричать, но тот не теряясь грубо хватает ее за запястье, вновь прижимая к стене, на этот раз лицом.       Одной рукой давит на голову, второй на поясницу, так она точно не высвободится. Он злится. Она чувствует это по тому насколько сильно ее начали держать, насколько грубыми стали касания, мысленно считает сколько синяков останется на ее теле. — Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому, куколка, — сталью отдается около уха.       Он принимается за штаны девушки. Расстегивает пуговицу на темных джинсах, также быстро расправляется с ширинкой и стягивает ткань девушке до колен. Нагло сжимает бедра, бьет по ним, уже давно не замечая чужого плача. Сейчас главное для него — это собственные потребности. Как они это любят называть — инстинкты. — Расслабься, куколка, — совершенно не замечая, как дрожит тело перед ним, говорит парень.       Одной рукой он удерживает Аню за поясницу, чтобы больше не вытворяла никаких излишних фокусов, второй пытается расправиться с собственным ремнем на штанах, попутно чертыхаясь на этот элемент одежды.       Слух Ани улавливает, как открылась задняя дверь клуба. Если это девочки, то ей это никак не поможет никто не уходит курить так далеко, все стоят прямо у входа. Однако, человек продолжает идти и видимо парня за ней это никак не беспокоит, он слишком занят собственной одеждой. Щербакова зажмуривает глаза, надеясь на то, что это не друг этого мудака, решивший присоединиться. — Блять… — кричит кто-то явно удивленный обстановкой вокруг, это голос тоже кажется знакомым, но второго такого старого знакомого она явно не перенесет.       Аня слышит как тело за ней валится на землю, хочется верить, что это именно тот великан. Но судя по тому, что ее больше никто не держит, это к счастью был он. От бессилия девушка падает на землю, ноги давно не слушают ее. Она просто задыхается в собственных слезах и дрожи. — Аня, одевайся, — в чужом голосе явно слышны нотки беспокойства, но у нее даже нет сил посмотреть на этого человека.       Она не может. Не может просто начать одеваться, она не может осмыслить только что случившееся. Ее изнасиловали. Какой-то парень с улицы почти начал трахать ее. Это так противно.       Не замечая никаких действий со стороны девушки, «спаситель» аккуратно дотрагивается до плеча Ани, получая на это моментальный испуг со стороны девушки и отдергивание своей части тела от чужих рук. Мужчина молчаливо протягивает девушке толстовку, Щербакова дрожащими руками пытается надеть ее на себя.       Пытается приподняться, чтобы натянуть штаны, но ноги просто не слушают. Мужчина дает свою руку, пытаясь в этом жесте выразить хоть какую-то опору, Аня соглашается на такого типа помощь и наконец отрывает взгляд от земли. Это Савелий Сергеевич. Очень стыдно, но даже разбираться сейчас не хочется, что он здесь делает.       Закончив со всей одеждой, она долго смотрит раскрасневшимися от слез глазами на педагога, она не знает, что говорят в таких случаях. Спасибо? Как-будто слишком мало. Поэтому, когда он пытается приобнять Аню, она всем телом прижимается к нему как к спасительному кругу.       Просто плачет в чужую одежду, пока тот пытается успокаивающе гладить ее по голове, пока он сам пытается держать слезы. Смотрит на небо, кусая губы. Он говорил совсем не об этом, но теперь он даже не знает что делать, ведь этого подонка убить мало. То, что он сделал с Аней не идет ни в одно сравнение с тем, что когда-то делал сам Савелий. Этот мудак — перешел личные границы. Этот мудак воспользовался девушкой, ее телом для собственных потребностей.       Он даже в половину не может представить того, что пережила сейчас Аня, даже чувствуя как та трясется в ее руках и явно не от мороза. Как на это отреагирует Саша. Как это больно. Очень больно, что по сути именно из-за него это и случилось. Чудовище. Если бы его не было — это бы случилось хотя бы не сейчас. Вся вина на нем.       Аня думать ни о чем не может. Просто понимая, что сейчас находится в мнимой безопасности плачет, пока в голове каждое движение того парня всплывает вновь и вновь. Пока она чувствует эти следы на себя, чувствует себя до ужаса грязной. — Ань, поехали, я довезу тебя до дома

***

Chase Atlantic — Right Here

      Она не сможет жить с Трусовой. В одном номере, в одном школе в одной жизни, потому и оставила ту злосчастную комнату полностью на попечительство рыжеволосой девушки.       Все конференции и собрания прошли удачно, даже более чем, все друг другу фальшиво улыбались, говорили о мнимом будущем образования и его процветания, замалчивая о маленьких зарплатах и крышах зданий, что вот-вот развалятся.       Она устала. Устала от показушности, устала от того, что ей не верят. Трусова на серьезных щах думает, что она затащила ее в Москву силком, будто Фролова сама выбирала кто поедет, будь выбор, она бы и правда взяла бы с собой Софу, а не это чудо в ярких перьях, что все время пытается нагрубить посильнее да побольнее.       В ней уже не первая бутылка алкоголя, она пытается потерять здравый рассудок всеми силами, так будет легче, так меньше чувствуешь, когда не думаешь от слова совсем. Она пьет снова. Надеется, вдруг умрет от передозировки всего, что выше сорока градусов.       Так хочется поговорить, но тут не с кем. Ночь, одинокая лавка и разливной магазин неподалеку. На телефоне чуть больше тридцати процентов, но это тоже не беда, ее гостиница всего-то в пяти километрах отсюда. Она и правда в последнее время не общается ни с кем кроме Софии, но сейчас она не хочет долго думать насколько уместно звонить людям в два часа ночи. Просто набирает в надежде на то, что ей ответят.       И какого же удивление, когда ей все-таки отвечают. — Алло, что-то случилось? — звучит на том конце провода.       А ей сказать как-будто нечего. Зачем она вообще решила позвонить? Идиотка. Даже помолчать с ней будет хорошо, с ней, в последнее время, как-будто абсолютно все хорошо. Хорошо быть рядом, обсуждать учеников или просто ходить до столовой. — Не знаю, Соф, — почему-то шепчет она, — Мне кажется я перепила — Почему? А где Трусова? — обеспокоено начинает девушка на том конце. — Трусова — тварь, — она смеется в трубку, — Она как всегда блять. Ненавижу ее, ненавижу эту поездку, но знаешь, зато, мне кажется, я поняла, что люблю, — истерично усмехается Ольга, — Точнее кого, и это даже не Трусова. Мне так плохо, плохо от того, сколько всего со мной случилось. Почему именно со мной. Почему так сложно полюбить тварь.

It's happening again! I don't give a fuck about your friends

— Тише-тише, Оль, — в голове учителя начальных классов вспоминаются все возможные проклятия, — Она и правда сука, забей на нее, она не стоит того, то, что она сказала про тебя — неправда. Надеюсь, ты сама-то не считаешь себя тварью.

Oh baby, take a look around I'm the only one that hasn't walked out

      Фролова слушает это, но верить боится в то, что ей только что сказали. Слова Трусовой звучат куда громе и грубее. Она одна. Сидит с бутылкой, вокруг никого. Только телефон — говорящая коробочка вещает ей голосом Софии, той, кто все еще на ее стороне, той, кто видит ее настоящую. — Я хочу быть с тобой, хочу быть рядом, Соф, — шмыгает носом Ольга. — Я всегда буду рядом, Оль

***

      Каждый раз когда она ложится её кидает от одного состояния к другому. Из жара в холод и обратно. Она ерзает на кровати, не может оставаться на месте, боится вновь попасть в ловушку.       Запястья горят от фантомных прикосновений. Она всё ещё чувствует его присутствие. Чувствует себя прижатой, что с каждым разом становятся всё крепче и крепче. Она шипит. Жмурит глаза. Будто её душат. Душат воспоминания о том дне.       Она будто каждый раз слышит его столь мерзкий голос. Слышит отвратительный шепот, пытает закрывать уши ладонями, но эти неизведанные силы пробираются даже через эту детскую защиту. Словно тот когда-то не имея никаких барьеров, пробирался под ее одежду. Делал то, на что не имел никакого права.       Лёжа на кровати, она всегда закрывает глаза, пытается не представлять ничего перед собой, но даже в абсолютной темноте отображаются глаза, полные бесчеловечной похоти и желания завладеть. Отражается этот высокий силуэт, блондинистые локоны. Все. Все что она запомнила с того дня в мельчайших деталях.       Тяжело сглатывает, вновь ворочается из стороны в сторону, бьёт кулаками по простыне, пытается выбраться из этой неосязаемой ловушки.       Голову вжимает в плечи, открывает рот, еле слышно шипит, пытается издать хотя бы какой-то звук. Но что-то, что куда выше её сил держит порыв её отчаяния. Как и тогда.       Она не может выйти из этого кошмара. Она пытается моргать как можно меньше, не спать как можно больше. Чтобы это не произошло еще и во сне. Сложно не сорваться после длительного лечения и не пойти уже по знакомой дорожке решения её проблем. А так хочется. Хочется забыться, как она делала это тогда. Ведь сигареты после того случая вызываю даже толику отвращения.       Саша. Саши ещё три дня не будет здесь. Она в командировке. Даже не догадывается о том, что происходит здесь, в Питере — в голове одиннадцатиклассницы.       От этого лучше не становится. Девушка сжимает подушку ровно до того момента, пока ткань не начинает ранить ладонь. Прикусывая язык, зубы импульсивно стискиваются воедино. Хочется выть от такого рода беспомощности.       Хочется просто оказаться где-то, где не здесь