всполохи света на потухших щеках

      Где-то в углу возится крыса, помахивая жирным лысым хвостом. Она стала постоянной гостьей за эти две недели пребывания Осаму в пыточной, и про себя юноша окрестил ее Изольдой. Изольда была отличной слушательницей и никогда не пропадала чаще, чем на несколько часов. А какое наслаждение было просыпаться от того, что крыса пыталась отгрызть ему мизинец или что-нибудь еще!       Дазай хрипит, пытаясь перевернуться на живот, но левая рука опухла от переломов, пальцы правой вывернуты из суставов. Поэтому он продолжает валяться на спине, трясясь от сырости и холода.       Да-а, пытки мафии бесчеловечны, ему ли не знать об этом. Конкретно сейчас они долгие, нудные и от этого еще более мучительные.       Кормят его раз в два дня, но Осаму сам себя еще и не так пытает в обычной жизни, так что это не самое страшное. Спать дают лишь по три часа, будя его ледяной водой, но это тоже не то, что отличается от его повседневного режима. Иногда душат, иногда топят, на правой руке не хватает нескольких ногтей – вот это было мерзко, но не смертельно.       Выбито несколько зубов – жалко, стоматологи нынче дорогие. Где-то на ноге не хватает приличного куска кожи, а вот это уже проблема. Из-за влажности рана начала гноиться и сегодня у Осаму начался жар. Если это заражение – ему крышка. Его кости обглодает Изольда и никто не удосужится похоронить его как следует.       Но Дазай не жалуется. Он столько раз видел все это, что не счесть. Если крутишься в подобной среде – будь всегда готов к тому, что когда-нибудь поменяешься с жертвой ролями. Поэтому он терпит молча, выводя этим из себя ребят Кое.       Какие-то они зеленые, честное слово, ему их даже жалко. Если выберется отсюда обязательно заставит Мори разрешить ему провести для ребят несколько мастер-классов по настоящим пыткам. Они вроде парни неплохие, могли бы дружить, больно нервные только.       Так-с, что там по расписанию? Кажется, прошло часа четыре после того, как самый юный мафиози что-то вырезал на его лице ножом. Значит дальше по графику поджигания паяльником. Фу, больно и некрасиво, но ничего не поделаешь.       И верно, где-то вдалеке слышится лязг открываемой решетки, шаги нескольких человек, которые двигаются по направлению к нему. У Дазая все плывет радужными бликами перед глазами, его мутит от голода и обезвоживания, а в голове образовалась какая-то каша. Кажется, он так долго не протянет.       – Ты же понимаешь, что с нами сделают, если босс узнает? – слышится чей-то серьезный шепот. Одновременно с этим в двери звенит ключ, и в камеру проскальзывает тонкая полоска света от газовых ламп.       – Понимаю. Закрывай быстрее.       Две тени проскальзывают внутрь, запирая дверь. Что-то новенькое, неужели галлюцинации? Так быстро?       Раздается тихий свист удивления. Дазай честно пытается разлепить глаза и хотя бы попробовать рассмотреть вошедших, но все его силы уходят на то, чтобы продолжать дышать и не стонать при этом от боли и слабости.       Чьи-то тонкие, паучьи пальцы быстро ощупывают его запястья, перемещаются на щеки и открывают веки. Затем бесцеремонно жмут на живот, задирают ткань брюк, трогают гноящуюся рану.       – В таких условиях ему недолго осталось.       Дазай хочет возмутиться, что он, вообще-то, все слышит и можно было бы быть как-то потактичнее. Но с потрескавшихся губ слетает одно мычание.       – Сделай с этим что-нибудь, Док, – слышится хриплый от волнения голос, под его затылок проскальзывают чьи-то горячие руки. Такие знакомые, что хочется расплакаться.       – Чуя, я верю, что каждая спасенная мною душа приближает меня к Богу. Но за спасенную жизнь Дазая Осаму, Бог откинет меня на сто душ назад.       Горячие руки блуждают по его грязным волосам и лбу, стирая с него грязь. Мягко перекладывают голову на колени, отчего становится легче дышать. Осторожно, боясь навредить, гладят впавшие щеки.       – Ты слышал меня, Док. Помоги ему, – голос Чуи срывается. Он не знал, что Огай решил выпытать правду из бывшего главаря такими методами.       Все две недели он не совался в подвалы, не желая видеть, как Осаму пытают. Черные Ящерицы загружены поиском Ремарка, но тот как в воду канул. Чуя ни на секунду не верил, что в его исчезновении был замешан бывший напарник. Стоило посмотреть первые несколько кадров видеосъемки, как он мысленно согласился со словами Дазая – на пленке запечатлена чья-то способность.       И все две недели Чуя провел на нервах, в дикой гонке без сна и отдыха, поэтому сейчас он был готов свалится рядом с Дазаем и вырубиться на ближайшие несколько суток. Но нельзя, не все дела закончены.       – У него жар от раны на ноге, ее нужно вскрыть, – со знанием дела произносит Док, доставая скальпель и марлю из своей сумки. – Зажми ему рот, нет времени на анестезию.       – Угу.       Теплая ладонь ложится на иссохшие губы, вторая продолжает гладить ничего не соображающего Дазая по голове.       – Готов? На счет три. Раз, три.       Карие глаза распахиваются от болевого шока. Он пытается кричать, но рука Чуи держит его мертвой хваткой, пока Док вскрывает гниющую рану. Осаму мечется, не обращая внимания на боль от переломов. Испуганный больше, чем должен был быть, Накахара старается удержать его на месте, что-то безостановочно нашептывая на ухо.       – А анестезию точно никак? – хрипит он, поднимая на друга огромные глаза.       – Никак, – хмуро отрезает Док. – Мы и так подставляемся и идем против приказа босса. Нас самих за такое могут кинуть в подвал. Держи крепче, я не закончил.       Они проводят в камере Дазая несколько часов. Док обработал все видимые раны так, чтобы посторонний не мог об этом догадаться, вставил вывихнутые суставы, а вот с переломами сделать что-нибудь незаметное у него не вышло. Пришлось оставить все как есть. Он засунул в бессознательного Дазая столько таблеток, сколько смог и поставил сразу три капельницы – одну в руку и две в обе ноги, так как вторая рука была сломана и тревожить ее лишний раз не стоило.       – Они будут капать еще несколько часов, нужно будет убрать их до рассвета, – устало выдавливает из себя Док, проводя руками по короткой челке и складывая ненужные бинты и лекарства. – Мы можем засечь время, чтобы…       – Нет. Не надо, – перебивает его Чуя, продолжая держать грязную голову Осаму на своих затекших коленях. – Я прослежу и все уберу, когда они закончатся.       – Чуя, ты не должен сидеть здесь, – голос Дока становится отрывистым и резким. – Тебе нужен отдых. Он не умрет тут без тебя. Пойдем.       – Не пойду, – упрямится рыжий.       – Чуя, – имя с его губ срывается почти что угрожающе. – Он не стоит этого.       – Пусть так. Вдруг кислород в вену попадет, и он откинется раньше времени? Я посижу с ним.       Они сверлят друг друга тяжелыми взглядами.       – Он никогда не сделает подобного для тебя, – роняет напоследок Док и, осторожно осматриваясь по сторонам, идет к выходу.       – Без тебя знаю, – шепчет юноша, чувствуя смертельную усталость.       Он выдыхает, откидываясь на грязную каменную стену пыточной. Да, вот такой он преданный идиот. Да, он сам не понимает, почему для него так важно быть рядом с этим перебинтованным самоубийцей, который вечно во что-то впутывается. Да, тычьте в него пальцем и презирайте за это, он все равно не жалеет о своих решениях, если они привели к тому, что человек, спящий на его руках, все еще жив.       Он позволяет задремать себе на несколько часов, не больше. Просыпается, когда все капельницы почти прокапаны. Дазай выглядит чуть более здоровым, насколько это вообще возможно с учетом того, где он сейчас находится.       – Знал же, что пахнет жареным, почему не сбежал, дурак? – расстроенно шепчет Накахара, собирая все медицинские принадлежности. Закончив, он в последний раз проводит рукой по вьющимся от грязи и сырости волосам и осторожно идет к двери.       – Чу…я?       Юноша останавливается, слыша этот тихий хрип. Медленно оборачивается, его губы трогает бледная улыбка.       – Только попробуй тут умереть, я тебя сам прикончу. Придурок.       И он исчезает за дверью, оставляя полусонного Дазая гадать, был ли его напарник этой ночью на самом деле здесь, или же ему приснились все эти прикосновения.

___________________

      Спустя еще неделю таких мучений, Акутагава пришел забрать живой труп из пыточной. Юноша врывается в комнату, находя Дазая, сидящего в углу и разговаривающего со своей тенью.       – Изольда, я тебе отвечаю, что если смешать гидроксид алюминия с килограммом муки, то выйдет славная закуска! В справочнике написано…       – Дазай-сан? – слышится робкий голос Рюноске.       – Какой Дазай-сан? Тут что, есть кто-то еще?! – впалые карие глаза расширяются в немом ужасе, бывший мафиози начинает пугливо озираться по сторонам.       Губы Акутагавы начинают мелко трястись. Увидев это, Дазай заходится в сиплом смехе.       – Не ссы, Аку, зачем пришел? Пожалеть наставника? – усмехается он, откидывая отросшие липкие пряди со лба. – Или прикончить? А что, было бы символично.       Выглядит он так, словно его можно прямо сейчас без кастинга отправлять играть Эдмона Дантеса, пробывшего в заключении без солнечного света четырнадцать лет. Он ужасно похудел, на лице красуются кровоподтеки, переливающиеся всеми цветами радуги. Глаз подбит, зубов не хватает, а о впалые скулы можно резать бумагу.       Акутагава несколько раз потрясенно моргает, не веря, что человека возможно довести до такого состояния меньше, чем за месяц.       – Нет, Дазай-сан, я пришел, чтобы отвести вас в лазарет, – неуверенно бормочет он, подходя ближе к отвратительно пахнущему наставнику. Он осторожно перекидывает его вывихнутую руку через плечо и тянет вверх, пытаясь поднять его на ноги.       Осаму старается не стонать и не виснуть на хрупком юноше, но выходит у него это примерно никак.       – И с чего это вдруг такое радушие после всего, что произошло? Ремарк сам сдался? – цедит он сквозь стиснутые зубы, чуть только не воя от боли в сломанной руке.       Акутагава трясет головой, медленно неся на себе еле живого наставника.       – Нет, – он долго молчит. – Накахара-сан нашел эспера, который умеет наводить иллюзии. Он сознался, что его подкупили перед Мори-саном. Думаю, что он скоро попросит прощения перед вами.       Дазай замер, а затем разразился душераздирающим хохотом.       – О, одного прощения будет маловато за то, что мне пришлось испытать на своей шкуре за эти недели, – злобно шепчет он. – Почему тогда я пробыл под пытками столько времени, если Мори-сан поверил, что это была иллюзия и отдал Чуе приказ найти эспера?       – Он не отдавал. Накахара-сан сам провел расследование. Он все три недели гонялся ночами по его следам, – спокойно отвечает Рюноске.       Услышав это, Дазай почти физически чувствует, как у него начинают ныть зубы от тоски. Что этот несносный рыжий вечно творит? Почему всегда лезет на рожон? Он не сдерживает недовольного стона.       – Больно? – участливо интересуется бывший ученик.       – Ужасно, – соглашается Дазай.       В лазарете он проводит еще две недели, конкретно бездельничая. Читает книги, составляет подробный план убийства Мори со сносками, какие органы он вытащит первыми, ест фрукты – в общем занимается обычными делами.       К нему стабильно раз в два дня приходит Акутагава с апельсинами, чувствуя ответственность за бывшего наставника. Дазай, кстати, ненавидит апельсины, но сказать об этом горящему благородным энтузиазмом юноше как-то язык не поворачивается.       Один раз забегала Элис, кинув в лицо Осаму открытку, и убежала обратно. На открытке был нарисован он в петле, украшенной цветочками, а надпись гласила: «Поздравляю! Теперь ты снова можешь выбирать как умереть!». Прелестный ребенок.       Частенько заходит пропахший дымом сигарет Хироцу со свежей сводкой новостей.       – Молоко подорожало на двадцать йен. Картофель в этом году весь пропал – неурожайный год. Скоро выйдет новый журнал «Сельский труженик столицы», я обязательно занесу вам выпуск.       Дазай радовался даже такой компании, потому что тот, кого он и правда хотел бы увидеть, даже веснушчатого носа не показывал в его палату. Хотя в лазарете постоянно находился его любимый Док, Чую Дазай так ни разу здесь и не увидел.       Не то чтобы его это задевало, вовсе нет. Задевало. Просто ему хотелось поговорить, перекинуться с ним обычными любезностями, устроить перепалку на пустом месте и посмеяться над какой-нибудь чушью. В общем, Дазай скучал и даже честно признался себе в этом.       – Эй, Док, – окликнул он как-то раз бледного мужчину, за которым волочилась капельница.       – Чего? – он даже не поднял взгляда, продолжая копаться в медицинских картах.       – Вы с Чуей заходили ко мне в пыточную?       – Нет.       – Но ведь…       – Я сказал нет, – отрезал доктор, захлопывая чью-то карточку. – Я – не Чуя и возиться с тобой не собираюсь. Как только оклемаешься – скатертью дорожка отсюда.       На этом их разговор закончился. Дазай зауважал этого человека, но в тайне все же немного обиделся.       Как только гипс был наложен, все раны обработаны, зубы вставлены на место, а в теле появилась хоть какая-то сила, чтобы подняться, его выставили из лазарета. Мори соизволил лично явиться на выписку.       Дазай хищно скалится при виде знакомой фигуры врача.       – Мори-сан, – он расплывается в сладчайшей улыбке. – Какое счастье видеть вас вновь в добром здравии.       В мыслях он вскрыл его двадцать раз, примерно десять утопил и нанес еще как минимум сто ножевых ранений. Такие пытки забудутся нескоро.       – Дазай-кун, поздравляю с выпиской! Мне жаль, что между нами произошло это небольшое недопонимание, – улыбается босс.       – Ну что вы, – тянет он, задыхаясь от яда. – Оставим в прошлом.       В контейнер он едет в подавленном настроении. Дазай точно знает, что запер дверь перед тем, как уйти в последний раз. А корма в миске было всего на несколько дней. Голова все еще кружится от слабости, он старается успокоить дыхание, не поддаваясь панике. Но, чем ближе он к контейнеру, тем ярче картинка перед глазами – вот он заходит и видит мертвое от голода тельце Порции.       Трясет головой, отгоняя видения. Нет, нет с ней все в порядке.       Сердце стучит как ненормальное, он боится заходить. Тянет единственную целую руку к двери, осторожно толкает и в страхе задерживает дыхание. Глаза не сразу привыкают к потемкам.       Он судорожно осматривает комнату, но, не найдя кошки, облегченно выдыхает. Рано радоваться. А вдруг ее загрызли на улице собаки? Или задавила машина? Или…       Дазай замечает на тумбочке небольшой аккуратно сложенный лист бумаги. Бросается к нему, спотыкаясь о собственную обувь и дрожащими пальцами разворачивает записку.       «Пока ты не начал лить слезы – твоя кошка у меня, бестолочь».       Дазай не замечает, какая широкая и искренняя улыбка появляется на его осунувшемся лице, заставляя появиться ямочки, о которых никто даже не подозревает.       Он собирается ехать сейчас же, пока не осознает две вещи. Первое – его сейчас точно вырубит от слабости. Он оседает на кровать (да, незадолго до истории с баром он купил кровать! настоящую!) и откидывается на матрас в позе звездочки. Потолок перед глазами пляшет самбу, Дазая начинает тошнить. И вторая вещь, которую он вспоминает – он понятия не имеет, где живет Чуя.       С этой мыслью он отключается на несколько часов, а когда просыпается, то его щек касается проникший через плотные шторы алый лучик догорающего заката. Дазай осторожно садится и трет здоровой рукой сонные глаза. Без теплой мурчащей Порции в обнимку спать совсем не весело даже на кровати вместо пола. Поэтому он набирает сообщение Мори, требующее, чтобы он прислал ему адрес Чуи.       Пока юноша топчется перед починенными кем-то воротами, они с Огаем яростно препираются, закидывая друг друга сообщениями. Наконец, сдавшийся босс присылает адрес и Дазай со спокойной совестью вызывает себе такси.       Как и следовало ожидать, район, в котором Чуя облюбовал себе квартиру, колеблется в пределах от «роскошный» до «пиздец, кто-то реально зарабатывает столько денег, чтобы здесь жить?». В окружении дорогущих машин, новых застекленных домов и кучи непонятных деревьев во дворе Дазай чувствует себя тараканом, который забежал сюда по ошибке. Вообще-то, так оно и есть.       Он пускает в ход все свое очарование, чтобы убедить консьержа в белых перчатках и бабочке пропустить его в нужную квартиру. Гипс на руке и не сошедшие до конца отеки, а также запачканный в чьей-то крови плащ вообще не способствуют этому.       – Там живет мой низкорослый рыжий брат, – хныкает Дазай. – У него моя кошка, ну пропустите, пожалуйста!       – Чуя-сама? – недоверчиво интересуется консьерж.       – Да, Чуя-сама, – скрипит зубами мафиози, тыча в лицо старика телефоном с их с Чуей общим селфи. На нем Дазай умирает от смеха, обнимая испачканного в помаде Кое рыжего, не давая ему вырваться. Это было семнадцатилетние исполнителя, и расчувствовавшаяся анэ-сан расцеловала его в обе щеки. Ух, как долго еще лицо Чуи полыхало от смущения!       – Ну хорошо, проходите, – соглашается порядком измученный настырностью Дазая консьерж. – Но я его сейчас предупрежу…       – Нет! Это сюрприз! Спасибо вам большое.       Он шмыгает в лифт и нажимает на кнопку двадцать седьмого этажа. Вид, наверное, из окон квартиры роскошный. Так, что ему сказать? «Привет, Чуя, ты попросил меня исчезнуть из своей жизни, поэтому я выпросил твой адрес и приехал проведать тебя!». Не-а. «Здравствуй, Чуя, в последнюю нашу встречу ты превратил мое лицо в фарш, не хочешь повторить?». Тоже мимо.       В конце концов он просто громко стучит и отходит на несколько шагов назад, чтобы случайно не попасть под раздачу. Слышится громкая перепалка, шум чего-то свалившегося и наконец лязг замков. Массивная дверь открывается и в проходе появляется ужасно недовольный, ужасно уставший и ужасно милый Чуя. Дазай ошарашенно разглядывает следы муки на щеках и пушистый розовый ободок, которым он собрал непослушные пряди, и Чуя, проследив за его взглядом, с ругательствами стаскивает его и отшвыривает куда-то вглубь квартиры.       – Кхм, чего пришел? – стараясь держаться непринужденно, спрашивает он, хмуро разглядывая тощего и побитого бывшего напарника.       – Вообще, я за кошкой, – тихо отвечает Дазай. – Спасибо, что позаботился о ней.       Чуя неопределенно пожимает плечами и, вздохнув, открывает дверь шире, пропуская юношу внутрь. Он тут же ныряет под его рукой, оказываясь в освещенной теплым светом прихожей. Дазай крутит головой по сторонам, впитывая в себя запах какой-то выпечки, который доносится с кухни. Там же слышится гул телевизора и чья-то возня.       – Чем занимаетесь? – хрипло спрашивает Дазай, неловко топчась на клетчатом коврике.       Чуя пихает его в спину.       – Не стой придурком, ты можешь пройти, если хочешь. Мы? Чем занимаемся? Да так, смотрим с Тачихарой женский реслинг, пьем пиво, – он вальяжно заваливается спиной на стену, разглядывая свои ногти. – Обычный выходной, знаешь.       В это время подлый друг выкручивает звук телевизора на максимум и орет из кухни.       – Чуя, здесь самое сложное объяснять начинают!       – Для того, чтобы приготовить тыквенные корзиночки с меренгой, нам потребуются корзиночки, тыква и меренга… – слышится голос ведущей.       Глаз Чуи дергается, он исчезает на кухне, откуда доносится звук борьбы, увесистого шлепка и ойканье подростка. Затем все стихает, и кто-то переключает на спортивный канал, убавляя громкость. Снова появляется Накахара с нервной улыбкой на лице.       – Говорю же, реслинг.       – А где…       В это мгновение из комнаты вылетает громко урчащий пестрый ком и несется на Дазая. Он чудом успевает присесть на колени, чтобы Порция смогла спокойно запрыгнуть на него.       – Кошка, кошка, кошка! – радостно лепечет он, зарываясь лицом в подросшую любимицу и жадно целуя ее мордочку. – Я тоже соскучился, пушистая. Боже, ты такая мягкая, иди ко мне.       Чуя почти спокойно наблюдает за тем, как мафиози чуть только не облизывает любимицу, которая не отстает от хозяина. Она трется ушами о его щеки, мягко топча лапками грудь. Зато Тачихара, выплывший из кухни в таком же нелепом ободке, выглядит шокированным насмерть.       – Э, Дазай-сан? – неуверенно тянет он, вставая рядом с Чуей.       – Не обращай внимания, у этих двоих какая-то нездоровая любовь с первых же дней. Дазай, я подумал, что ошибся контейнером, когда пришел забрать ее.       – Мгмфх? – около рта юноши пушистый хвост, который мешает разговаривать.       – Ты купил кровать.       – Порции не нравится спать на полу, – выплевывая длинную шерсть, бормочет Дазай.       – И ковер.       – Ты видел ее крошечные подушечки? Она не должна ходить по холоду.       – Растения?       – Ей нравится с ними играть и грызть листья, я пошел на уступки.       – У тебя появился кухонный стол и плита.       – Оказывается, она не ест покупной корм. Пришлось учиться готовить, – любовно воркуя, Дазай окончательно добивает Чую и Тачихару своими словами. Они недоуменно переглядываются.       – Кстати, Чуя! Ты забыл ее ошейник, она плохо спит без него, – недовольно ворчит Осаму и лезет в карман плаща, доставая оттуда что-то блестящее.       – Да нормально она спала все это время, погоди… Это что?       – Ее ошейник.       Чуя трясущимися руками тянется к кошке, яростным взглядом рассматривая переливающийся ошейник.       – И где ты, блять, взял для него камни? – фальцетом интересуется он, начиная трястись.       – Из хранилищ мафии. У Мори-сана полно этих стекляшек. Надо бы, кстати, охрану улучшить.       Из груди Чуи вырывается отчаянный вопль.       – Тачи, держи меня, иначе меня посадят за убийство этого идиота, – рычит он, бросаясь к бывшему напарнику. Тачихара вовремя ловит его, пытаясь успокоить.       – Чего ты так всполошился? Она же женщина, ей нравится все блестящее!       – Ты совсем безмозглый? Ты хоть знаешь, кто сейчас отвечает за драгоценности? Я! Я, сука! Мне за пропажу этих камней Мори весь мозг вынес, он пилил меня почти месяц, а ты украл их для своей кошки? – голос Чуи срывается на ультразвук. – Да на стоимость этих «стекляшек» обычный человек может жить триста лет, меняя каждый год квартиру на новую, а-а-а! Бесишь!       Осаму с Порцией переглядываются и смотрят на него удивленными взглядами. Тачихара безостановочно смеется, держа дрыгающегося Чую, который все никак не может успокоиться и продолжает выплевывать всевозможные проклятия.       – Верни камни!       – Не-ет, они нравятся моей кошке! Это моральный ущерб за три недели пыток.       – Я тебе щас такой ущерб покажу. Надо было сразу просто прибить тебя и не мучиться.       – Надо было, но ты снова спас мою шкуру, – произносит Осаму, стирая улыбку и спокойно заглядывая в лицо Чуе.       – Понятия не имею, о чем ты. Пусти, Тачи, я остыл.       – Ты нашел иллюзиониста.       – Приказ босса.       – А Акутагава говорит…       – Говорят, что кур доят! – рявкает покрасневший Чуя, с остервенением царапая небольшое пятнышко на двери. – Кошку забрал, шлепки собрал и иди давай отсюда.       Тачихара от греха подальше ретируется на кухню, а погрустневший Дазай берет на руки урчащую Порцию и неуверенно двигается к выходу. В голове сам собой всплывает весь их разговор в подвалах. «Все это время я пытался занять место твоего друга». «Ты ни разу даже не попробовал узнать, что я за человек и с чем мне приходится справляться каждый день». Чуя рисковал собой и Доком, леча его в пыточной. Чуя вытащил его из этого подвала, хотя не должен был. Чуя забрал к себе его кошку. Чуя все это время был рядом. Может, это шанс?       «Исчезни из моей жизни».       – Эй, Чуя, – замирает на пороге Дазай, растерянно поворачиваясь к юноше. Слова никак не желают складываться во фразу. Он проглатывает тугой ком, чувствуя волнение и робко выдавливает из себя: – А можно мне тоже посмотреть с вами реслинг?       Приготовленные ключи падают из рук рыжего эспера. Он огромными глазами разглядывает резко ссутулившийся силуэт Дазая с этой довольной кошкой на руках. Его вид до того жалкий, он даже зажмурил один глаз, ожидая грубого отказа. Чуя прочищает горло, несколько раз моргает, мнет рукав домашней рубашки, а затем спрашивает:       – Венчиком пользоваться умеешь?       Дазай в душе не знает, что такое «венчик» и с какими целями он используется, но уверенно кивает несколько раз, чувствуя, как тугой узел напряжения в животе постепенно слабеет.       Чуя вздыхает, устало массируя виски. Опять он идет на поводу у своих слабостей, но как тут откажешь? Это же не кто-нибудь, а Дазай.       – Мой руки, я принесу тебе какую-нибудь футболку и бога ради отпусти ты с рук кошку, ты ее балуешь! – кричит он из другой комнаты, судя по звукам, роясь в шкафу.       – У нее больная лапка, ей нельзя много ходить, – отвечает повеселевший юноша и идет в ванну. Мыло приятно пахнет персиком, саше для полотенец и ароматические палочки тоже пахнут персиком. Крем для рук? Дазай фыркает, унюхав и от него персиковый запах. Все ясно.       Он бодро шлепает на кухню, зная, как приготовить ровно три блюда – еду для кошки, теплое сакэ и кипяток. Слово «меренга» для него звучит ругательно. Но гиперактивный Тачихара в дурацком пушистом ободке и в фартуке бодро вводит его в курс дела – они с Чуей уже испекли печенье, теперь на очереди десерт из тыквы со злосчастной и непонятной меренгой.       Наконец из недр комнат появляется хозяин довольно-таки уютной и милой квартиры, швыряя Осаму растянутую футболку, которую он надевает сверху рубашки. Никаких золотых унитазов и бриллиантовых ложек Дазай не увидел, зато светлый ковер в комнате, клетчатые пледы на диване и полупрозрачные шторы рассмотреть успел. А еще здесь были растения. Погрызанные его кошкой растения. Дазай виновато косится на умирающий фикус.       – Так. Определимся с задачами и рассредоточимся самым оптимальным способом, – хрипло выдает Чуя, вернув пушистый ободок на голову. – Командую операцией я. Тачихара мой заместитель. Дазай – боевая рабочая единица. Та-ак. Тачи на тебе тыква, я приготовлю корзиночки, инвалид, на тебе меренга.       Опять она. Дазай начинает незаметно гуглить что это такое. Ага, белая застывшая хрень, выглядит просто. Похоже на гипс. Это вообще съедобно?       Чуя включает на фон какую-то кулинарную передачу и, мыча под нос очередную попсовую песню, начинает мешать в миске муку с яйцами. Ну как. И лопатка, и миска работают сами по себе, пока рыжий утыкается носом в рецепт. Дела у Тачихары идут примерно так же – металлический нож сам режет тыкву, пока парень залипает в телевизор.       Среди них Дазай чувствует себя, ну… Неполноценным, одним словом. Поняв, что ему-то рассчитывать не на что, он лезет в холодильник за яйцами, достает глубокую миску и впадает в ступор.       – Инвалидам нужна помощь? – интересуется выросший из-под его руки Чуя, отпихивая бедрами Дазая в сторону. – Дай я сам разобью, будешь взбивать миксером.       Он ловкими движениями отделяет белки от желтков, достает прибор и дает его в единственную целую руку разомлевшего Дазая. Ему нравится эта атмосфера уюта и спокойствия. На кухне пахнет свежим печеньем, корицей и жасминовым чаем, ветер мягко играет полупрозрачной шторой, принося с собой шум вечерней Йокогамы. Кошка ласково трется о его ноги, оба рыжих что-то обсуждают вполголоса. Как же это все непривычно.       Дазай включает миксер и начинается хаос. Он испуганно смотрит на то, как брызги яичных белков разлетаются по всей кухне, пачкая стол, Дазая, кошку, шторы…       – Шторы, – стонет Чуя, пока Тачихара пытается остановить происходящее. Он отпихивает Осаму, выключая прибор и переглядывается с Чуей. С лица Дазая стекает неудавшаяся меренга.       Парни одновременно заливаются смехом. Накахара, отсмеявшись, выдавливает из себя:       – Блин, шторы не прощу, будешь стирать сам.       Дазай удивлен, что его не отругали и не побили за такой промах, но удивлен приятно. Он решает неловко поддержать разговор.       – А о чем вы спорили, когда я только пришел? Я слышал вашу перепалку.       Оба рыжих переглядываются, а затем лицо Чуи становится угрюмым.       – Этот идиот проколол себе уши, – бурчит он, агрессивно работая венчиком.       – Я похож на рок-звезду!       – Ты похож на придурка, родной, – фыркает Чуя. – Ладно, захотел проколоть, ну подошел бы и сказал по-человечески. Нашли бы нормальное место, сходили бы. Не-ет, этот дурачок сам себе проколол их каким-то старым шилом.       – Я мужик. Брутальные мужики не ходят по девчачьим салонам.       – Мужик, который умрет от инфекции. Зато брутальный. Спасать я тебя не буду, – отрезает Чуя.       – Кстати, Дазай-сан, а вы кем хотели стать в детстве? – зеленые глаза поднимаются на него с любопытством. Синие взгляд отводят, зная, что он не ответит.       У Осаму в голове вспыхивают красные лампочки, пульс слегка учащается. Детство. Воспоминания под запретом. Кем хотел стать до того, как его?...       – Не помню, – слишком поспешно и слишком хрипло говорит Дазай, утыкаясь взглядом в свои руки.       Пауза затягивается.       – Это первый выходной Чуи за месяц, кстати говоря, – резко переводит тему Тачихара, отправляя тыкву с медом в духовку.       – Ты хотя бы во сне молчишь? – недовольно цыкает на него Чуя, разминая масло.       – Неа, Гин говорит, что я во сне болтаю даже больше обычного, поэтому иногда она выгоняет спать меня на кухню, – светится от радости Тачихара.       Лимон выскальзывает из рук Дазая и плюхается на стол.       – Вы с Гин типа пара? – удивляется он, округлив глаза.       – Не «типа», а пара, – подросток надувается, словно индюк. – Она лучшая девушка в моей жизни, и я брошу к ее ногам весь мир.       Чуя давится хриплым смешком и дает ему несильный подзатыльник.       – Чтобы бросить к ногам Гин весь мир иди учиться, – нравоучительно говорит он, взъерошивая чужие волосы. – Тебе семнадцать, уйди ты из мафии, отучись и иди на нормальную работу. Ты же неглупый парень, Тачи.       – Опять ты со своими нравоучениями, мам! – хохлится Мичизу. – Чувак, ты вообще видел, как я работаю с пушками? Бах-бах, да нет никого, кто стрелял бы лучше меня.       – Щас я тебе такого «чувака» покажу, – хитро щурится Чуя, пихая испачканными в муке руками Тачихару. – Из тебя вышел бы отличный экономист или адвокат. Язык подвешен и, хоть по тебе и не скажешь, мозги тоже на месте.       – У, это ты зря, мистер почти-самый-юный-исполнитель.       – Нарываешься.       Они носятся по кухне, и пока Тачихара кидается в противника тыквой, Чуя решает действовать подлее. Он выхватывает стакан воды и выливает его на лицо подростка, который смешно отплевывается.       – Ха, серьезно? Думаешь, что мне что-то будет от водич…А ну не смей, не-не-не, – Тачихара пятится задом от светящегося алым пакета муки. – Чуя, ты со мной так не поступишь.       – Хех.       Пакет переворачивается в воздухе прямо над визжащим Тачихарой. Даже Дазай застывает с раскрытым ртом, глядя на место побоища. Все в гребаной муке, а Мичизу в самом эпицентре, возмущенный, задыхающийся, как рыба на суше. Чуя умирает в приступе хохота где-то на полу, держась руками за живот, глядя на это недоразумение.       – А ну стоять, я тебя еще не сфоткал! – наконец поднимается он, протягивая руку к телефону, замечая, что Тачихара ползет в ванну.       – Иди ты нахер!       – Нет, милый, это ты иди ко мне, я отправлю фотку Доку.       Они несутся в ванну. Судя по шлепкам, смеху и тому, каким довольным Чуя возвращается на кухню, фотографию он все-таки сделать успел.       – Сменная одежда знаешь где лежит! – кричит он.       – Иди в жопу, Чуя! – доносится ответ.       Накахара довольно хмыкает, заталкивая ровные корзиночки в духовку и принимаясь за тыквенное пюре. Дазай смотрит на то, как он, мурлыча себе под нос, непринужденно возится среди мисок и посыпок. Он ловит себя на том, что рассматривает его слишком пристально, впитывая в себя каждое движение чужих плеч и рук. Хочется что-нибудь сказать.       – Чуя, – тихо зовет он, делая шаг навстречу и спотыкаясь о кошку.       – М? – рыжий не поднимает глаз.       – Я просто… хотел сказать. Посмотришь на меня?       Лопатка звякает в руках Чуи, он переводит на Дазая недоуменный взгляд, сдувая непослушные пряди с лица. В каждой его черточке читаются настороженность и недоверие, это неприятно задевает Осаму.       – Если ты о том, что я высказал тебе в подвалах, то не бери в голову, – Чуя мрачнеет. – Мне не стоило срываться.       – Нет, – обрывает его Дазай, поднимая ладонь. – Ты все сказал верно. Я хочу, чтобы ты знал: то, что я сказал о своих мотивах – правда.       – Не надо, я не злюсь на тебя, Дазай.       – Но это действительно так. Я думал о тебе, когда просил Огая больше не ставить нас в пару. Скажи, чем ты занимался последний месяц? – юноша осторожно приближается и садится на стул рядом с боком рыжего эспера. Он откладывает свое занятие, но от Дазая не отстраняется. – Ну кроме того, что искал иллюзиониста, чтобы вытащить меня.       Дазай слишком внимательно вглядывается в отсутствующее лицо Чуи, глядя на него снизу вверх. Тот нервно мнет пальцы, собирая мысли в кучу.       – Сплошная документация и возня с драгоценностями, – глухо отвечает он. – И это не то, чего я ищу от жизни.       – Но кровь и насилие тоже не для тебя.       – Откуда ты знаешь? – зло шепчет Чуя, нависая над Дазаем. Его руки уперты в столешницу, глаза сверкают раздражением. – Может, это именно то, для чего я был создан.       – Ты не был создан, – Осаму сводит брови к переносице и в непонятном порыве осторожно берет запястье Чуи в свои прохладные руки. – Ты был рожден. Но не для этого.       Он мягко сдавливает старый шрам на чужом запястье, не пряча свой взгляд. Воздух вокруг Чуи нагревается, он не отрываясь разглядывает бледное лицо Дазая, покрытое старыми синяками и ранами. Он знает каждый шрам наизусть. Полоса на щеке – пуля, содравшая кожу, чудом не задевшая ничего другого. Тонкая царапина на скуле – во время миссии какой-то сумасшедший кинулся на него с ножом, но Чуя вовремя свернул нападавшему шею. Небольшая отметина над левым глазом от осколка стакана, который рыжий швырнул в напарника. Потом было так стыдно, что он неделю не попадался Осаму на глаза.       – Ты должен был поговорить со мной, чтобы узнать, что для меня важнее – мое благополучие или возможность быть твоим напарником.       – Почему это так важно для тебя, Чуя?       Птица ударяется в окно, царапая стекло, но летит дальше. Ни один из них даже не вздрагивает, продолжая смотреть друг на друга, чувствуя нарастающее волнение. Это первый открытый разговор между ними, без увиливаний и насмешек. И Дазай сам не знает, какой ответ он хочет услышать.       – Наверное, я просто привязался к тебе, – выдыхает Чуя.       Дазай с силой прикусывает изнутри щеку, а похолодевшие пальцы впиваются в сиденье стула. Он подается вперед, думая, что ослышался, но по синим глазам понимает, что он все услышал правильно. И Чуя, затаив дыхание, ждет от него каких-то слов, ответа. Дазай открывает рот, готовясь сморозить ужаснейшую чушь о том, что он – уму не постижимо! – тоже, но…       – Парни! – гаркает Тачихара. Оба юноши резко отшатываются друг от друга. – Я чувствую запах горящего теста.       Ни Дазай, ни Чуя никак не реагируют на его слова. Осаму смотрит на напарника широко распахнутыми карими глазами, сожалея, что не смог произнести вслух то, о чем он думает. Чуя отворачивается, снова чувствуя себя глупым и преданным. Наверное, это его удел до конца дней.       – Да какая кошка между вами пробежала? – ворчит парень, протискиваясь к духовке и вытаскивая оттуда готовые корзиночки.       – Черно-белая, – шепчет Дазай, когда Порция прыгает к нему на колени.       Мичизу не чувствует напряженной атмосферы, пока они доделывают десерт и переходят в гостиную вместе с выпечкой. Рыжие пьют какао, косясь на упрямо давящегося кофе Дазая. Тачи непринужденно болтает, усевшись между парнями на диване и за милую душу съедает почти половину сладкого. Ни Чуе, ни Дазаю выпечка не лезет в горло, поэтому Тачихара заявляет, что вторую половину он отнесет домой Гин.       Они прощаются скомкано, чувствуя в воздухе недосказанность, но Тачи с Порцией на руках упрямо утаскивает Дазая за здоровую руку на улицу, где их ожидает такси. Он неловко оборачивается в дверном проеме и, поймав взгляд рыжего напарника, грустно, но искренне улыбается ему, помахав гипсом. Чувство неясной тревоги застревает в груди, словно он видит Чую в последний раз. И эта тревога только усиливается, когда Накахара смято машет ему на прощание в ответ.

___________________

      На следующий день Огай отправляет Чую на две недели в Токио решать возникшие проблемы с партнерами. Он уезжает ночью, предупредив одного Дока. С Осаму он не прощается, и тот все две недели мечется над телефоном. Он хочет позвонить Чуе, но каждый раз отдергивает себя, понимая, что говорить им, собственно, не о чем.       Время идет быстро. Дазай вместе с Верленом занимается с юными кандидатами на место наемников Портовой мафии, обучая их искусству быстрого и грамотного убийства. Его движения точные, выверенные до каждого поворота кисти, намертво впитавшиеся в кожу. И он старается научить этому других.       Параллельно с тренировками и небольшими поручениями он решает разобраться с тремя шестерками, которые давали показания Огаю против него. Юный иллюзионист не смог толком ничего рассказать о нанимателе даже под пытками. Дазай узнал его лицо – именно он врезался в него в баре.       Именно поэтому, по прошествии двух недель после выписки, Дазай сидит в «Люпине», с головой зарывшись в отчеты и личные дела троих мафиози.       – Без рюмки не разберешься, – бормочет он, внимательно вчитываясь в разбегающиеся строки, пытаясь соотнести одни события с другими. – Повторите, пожалуйста.       Бармен услужливо наливает еще один стакан виски, который Дазай выпивает залпом. Видел бы Мори, как он работает – пристрелил бы.       Эти трое через четыре недели после того, как сбежал Ремарк, не вышли на работу. Исчезли, испарились, канули в лету. Как только Осаму выбрался из лазарета, он на следующий же день отправился по их следам, наведываясь по указанным в досье адресам. Он был уверен, что кто-то из них знает того, кто смог организовать побег Эриха. И уже представлял, как каждому из троих будет вскрывать шеи, вытаскивая языки наружу через собственные глотки.       Можно было бы так казнить одного, остальные бы тут же раскололись, но здесь неожиданно появилось одно «но» – когда Дазай проверил квартиры, все трое мафиози оказались мертвы.       Они были истощены, обезвожены, с болезненно-тонкой кожей, кровавым месивом вместо губ и… у них не было сердец. Это установил Док, показав Осаму вскрытую грудную клетку. На месте, где должно было быть сердце, осталась лишь дыра с золой на дне, словно сердце медленно сгорало все это время.       Очевидно, что это была способность, с помощью которой кто-то избавился от свидетелей. Осталось выяснить несколько вещей – кто заказал побег Ремарка, куда он делся после него и что мог заказчик предложить этим трем, что они согласились предать мафию? Ведь они точно должны были знать, что Осаму придет по их души. Значит, они знали, на что шли.       Еще одна особенность – семьи шестерок тоже бесследно исчезли. Дазай навел справки и теперь мог с уверенностью сказать, что в Японии их нет.       Он раздраженно отодвигает от себя кучу бумаг, яростно взлохмачивая и без того стоящие дыбом волосы. Задумчиво почесав пластырь на щеке, он достает из плаща исписанную записную книгу Одасаку. «Безупречный». Юноша то и дело возвращался к этому недописанному роману, перечитывая его в обнимку с Порцией по вечерам. Дазаю нравились слова, сюжет и мысли мертвого друга. Пробежавшись глазами еще раз по любимым местам, Осаму прячет книгу обратно.       – Какая же способность у Ремарка? – тяжело вздыхает Дазай, возвращаясь к документам. Его голова падает на барную стойку, он закрывает глаза, пытаясь понять, что он упустил. – Погодите-ка.       Он судорожно раскладывает перед собой отчеты, выхватывая несколько листов о семьях погибших.       У двоих из мафиози были неизлечимо больные дети. У дочери первого лейкоз, а у сына второго онкология. У третьего из родственников была только смертельно больная жена. Дазай тянется к телефону, набирая номер больницы, в которой числится больная лейкозом девочка.       Через полчаса, сделав несколько звонков, Дазай начинает понимать, что в деле замешана любопытная способность – все трое неизлечимо больных людей выписались из больницы две недели назад абсолютно здоровыми. И это значит, что способность…       Дверь бара открывается с легким скрипом. Дазай не обращает на вошедшего никакого внимания, ошарашенный своей догадкой. Сбоку слышатся шаркающие шаги, а затем происходит то, что заставляет сердце юноши остановиться.       – Мне как обычно.       Стакан разлетается на сотни осколков в руке Дазая. Кровь тут же пропитывает бинты, стекая на деревянную стойку. Затаив дыхание, он медленно поворачивает голову, глядя на вошедшего. С белых губ Осаму срывается судорожный вскрик, он отбрасывает стул в сторону, вскакивая на ноги.       – Привет, Дазай.       – О-одасаку?