Лжец ты, Гордин!

Чуть потрескавшиеся от ветра губы нахимовца впились неуверенным, но твердым касанием в губы девушки. Натянутая ухмылка, игравшая под хлопки товарищей, не сходила с лица Валеры, в то время как Маша, просияв от счастья, любовалась чудесными серыми глазами молодого человека. Такими же холодными, как и заводь Невы. Так было нужно. Попросту необходимо по всем правилам сказочной пьесы. Красавец герой, проявивший отвагу и доблесть, не может остаться без заслуженной награды. Особенно, когда эта награда - длинноволосая живая очаровашка, от которой веял сладковатый запах сахарной ваты и долгожданной свободы. Так тянулся Валера к этим нежным губкам, будто надеясь отыскать тот самый щелчок, неожиданно сработавший при виде одного из наглых новичков. Сердце ныло. Ныло вовсе не от приятного удовлетворения, а то горького сожаления о содеянном. Горечь поцелуя отразилась в потухшем взгляде Гордина, отголоском полоснув остывшую душу. Нет, это была ошибка. Большая и совершенно скверная ошибка, которая болезненно расползалась по нервозно бегавшим зрачкам. Он не хотел смотреть на окрыленную счастьем девицу. Кислая досада впилась своими крючковатыми зубами в горло, комом подавив отчаянный вздох. Неужели та песня в парке была не более, чем сонной иллюзией извечно сомневающегося вице-старшины ? Отнюдь! Это не могло оказаться правдой! Все эти приятные лица, распростертые для объятий руки удручали несмелого виновника торжества. Он был чужаком на этом празднике жизни. Вот, дежурно слышался поздравления от товарищей. Равномерные хлопки по спине сквозь подавленный хохот и вой предвкушения раздражают Гордина, стиснувшего зубы до предела. Куда уж хуже? Тимофей, раздосадованный потерей возлюбленной, несмело протягивает чуть дрожащую ладонь. Формальность соблюдена вялым стискиваемым пальцев и отводом глаз блондина. Как стыдно. Отрешенно отступив, словно затравленный зверь от скалящихся охотников, нахимовец одергивает рукав синей униформы и стремится незаметно ускользнуть от толпы раззвевавшихся романтиков. Вовсю обсуждая нетерпеливую трепетность желаний вице-старшины, люди постепенно рассеивались с набережной. Тишина. Стуча каблуками туфель по брусчатке, выражение лица Гордина медленно тускнеет и мрачнеет от неприятных гложущих мыслей. Что же произошло на самом деле? Почему он первым подошел к Маше, напористо сделав то, о чем сейчас глубоко сожалеет? Быть может, чтобы доказать собственную «нормальность» самому себе? Казалось бы, счастливой истории полагается счастливый конец. Так тоже думала Маша, всматриваясь вслед уходящему кавалеру. Машенька. Милая, милая Машенька не заслуживала тех слов, которые не осмелился бы сказать прилюдно Валера. Ни к чему было бы стыдить эту чудесную особу при всех. На запястье Гордина блеснули дорогие подаренные часы, не вызывавшие ни гордости, ни удовлетворения. Подобная реликвия могла бы перейти и к его детям в будущем, но самому Валере было совестно даже взглянуть иной раз на сверкающий циферблат. Подмигивающий блеск в свете гудящих электрических ламп вновь напоминал тщеславный парадик с выряженными, как на подбор, воспитанниками училища. Наглаженные воротнички, сияющие фуражки и бесконечное лицемерие. Ханжество и амикошонство, царившее в стенах Нахимовского, трудно было скрыть сальным генералам и подбитым адмиралам в кипельно белой форме. Звучит похвала, восхищение, сдержанная благодарность - руки вздрагивают. В ладонях оказывается бархатная бордовая шкатулка, в которой обжигающей неправдой светится такой же глупый подарок, как и все это действо. Теперь же, очнувшись от воспоминаний о том злополучном дне, Гордин прислушался к легкому перестуку каблучков, несущих по коридору старую знакомую. — А я тебя вот уже жду. Несмело спрятав руки за спину, Гордин делает шаг вперед и чуть кивает в знак приветствия Машеньке. Та, птицей подавшись вперед, стремится поцеловать в щеку Валеру, однако парень весьма жестко отстраняет от себя девушку. Хлопая безвинными, перепуганными глазами, дочь преподавательницы биологии прячет взгляд под накрашенными тушью ресницами, чуть стиснув тонкими пальцами короткую красную юбку. — Маша.. Машенька.. Машут, давай пока не сейчас. Я позвал тебя сюда по очень важному поводу. Пухлые розовые губки прошептали неловкое извинение. Нужно сверить время - ровно десять часов вечера. Отбой был дан. Пора. Набрав полную грудь воздуха, нахимовец немигающе всматривается в напряженную мордашку напротив. — Маша. То, что произошло… Понимаешь, я… я ошибся. Ты… нет.. ты мне нравишься, только как друг. Понимаешь? Ты хорошая девочка. Слишком хорошая. Язык не слушался хозяина, выплевывая неаккуратными фразами вялые оправдания. Тонкие брови взмывают вверх от истинного удивления и глубокой досады, по розоватым щекам жемчужинами катятся крупные слезы. Она не издала ни звука. Растерянно попробовал приобнять за плечи подружку Гордин. Звонкая пощечина неожиданно ярко окрасила побледневшую физиономию глупо вытаращившегося старшины, не нашедшего более подходящих слов для объявления лучшего решения. Она ушла, медленно унося за собой запах жженого сахара и свежего игривого ветра, потерявшегося в день их знакомства в русых прядях. Как ни странно, мягкое облегчение окутало покалывающим теплом растекшееся пятно на коже, принимавшее отчетливый силуэт пятерни. Гордин вздрогнул от удовольствия, благодарно щуря веки. Наивная юношеская спешка должна была, безусловно, наградить Валеру чувством вины за содеянное, но тот, как последний дурак, всматривался в свое отражение на поверхности часов, осмелившись подмигнуть им в ответ. Съели, мол, черти? Маша имеет возможность найти молодого человека и получше странноватого нахимовца, который не так давно обнаружил за собой тягу к собственному полу. Теперь дело оставалось за малым. Предстояло незаметно вернуться в спальню к другим парням и беззвучно раздеться, проворочавшись в постели до самого утра в беспокойном полусне. Утро следующего дня оказалось пасмурным и скверным. По небу плыли тяжелые крейсеры облаков, царапавших брюхами ржавые крыши Питерских домов. Становилось прохладно. Холодная вода приятно обрызгала побледневшее лицо Гордина, вырвав из ночной дрёмы. — Чё, вице-старшина, опять не спал ночь? Все подсчитываешь, да? Валера вздрогнул от неожиданности - на его плечо легла теплая ладонь Тимофея, уже успевшего закончить водные процедуры. Глуповатые светлые глаза все еще приветливо улыбались. Улыбнулся и Гордин. Пожалуй, единственными честными людьми в рассаднике корабельных крыс оставались шалопаи Логиновы, которые в первый же день знакомства решили воспротивиться железному уставу и иерархическому строю. Говоря откровенно, подобное упрямство и непокорность сперва озадачили Валеру, даже разозлили. Теперь же они вели себя, как подобало нахимовцам. Ходили строем, вставали вовремя, никогда не перечили старшим, каким бы ни был глупым приказ. Однако второй из близнецов отчего-то сохранил привычную себе хамоватость, считая допустимым вести себя чуть более развязно, чем брат. — Доброе утро, Логинов. Как видишь. Пространно ответил Гордин, механически причесывая короткие светлые волосы тонким гребнем. Тимофей убрал руку с плеча вице-старшины и сунул ладони в карманы брюк. — Это ты зря, совсем не высыпаешься. А в море как будешь? Уснешь на палубе и к акулам. Ладно, мешать не буду. Только расческу переверни, а то ты себя корнем гладишь. Валера пристыженно дрогнул, сознавая глупость собственного положения. Рассеянность становилась частым другом нахимовца, который в последние дни перед признанием совершенно дурно спал. Прописанные доктором таблетки тот принимать не хотел, выбрасывая от чужих глаз их в раковину уборной. Пропадал совершенно аппетит. Любимые до этого котлеты казались противными и прогорклыми, потому и они все чаще оказывались в мусорном ведре. Дела были плохи. Сидя в классе за партой, Гордин сверлил взглядом спину одного из близнецов Логиновых, невротично покусывая ноготь большого пальца. Это гадкое влечение, абсолютно недопустимое не то, что в стенах училища, но и в стране, становилось с каждым днем все сильнее. Теплые небрежные касания, панибратские шутейки ни капли не сердили вице-старшину. Напротив, они только раззадоривали интерес Валеры. Тот исподтишка в раздевалке присматривался к рельефному торсу Тимофея, вроде как случайно прижимал его к себе на занятиях по борьбе, а в общей душевой, стараясь не быть замеченным, присматривался к оголенной спине Тима. Во рту пересыхало от удовольствия. Конечно, наученный разум твердил о том, насколько неприличным было подобное увлечение, но что мог поделать с этим сам нахимовец? Подавленные улыбки и слезы в конце выходили вспышками злости, которые частенько были направлены на Тимофея. Тот же, словно бы не сердясь на вспыльчивый нрав своего товарища, довольно благосклонно относился к ним и особенно не обижался, как в первые дни. Десять часов - отбой. Гордин, ковыляя со стаканом воды по коридору, проводил взглядом спрятавшуюся за тучей луну и остановился. Впереди мелькнула высокая фигура, в которой Валера различил очертания одного из Логиновых. — Логинов, ты? Почему не с остальными? — строго спросил у темноты Гордин, отправив стаканчик с недопитой водой в урну. — Это ты мне лучше скажи, Гордин, какого хрена ты вчера наговорил Машке?— послышался в ответ рассерженный голос показавшегося Тимофея. В глазах мелькнул недобрый огонек. Медленно приближаясь к оцепеневшему от стыда вице-старшине, Логинов грозно навис над ним. — Ты о чем? Я… Я просто сказал Маше, что… — Что ты бросаешь её! Ты ей сердце разбил, дебил хренов! Маша мне сегодня звонила, на тебя жаловалась. Гордин молчал. — Че, думал, вытащил её - так сразу герой? Поцеловал еще так взасос, она от тебя голову потеряла! А ты… Ты, Гордин, сволочь! Лжец ты, Гордин, ясно ?! Так с девчонками нельзя, как это тебе, дебилу, не ясно?— повысил тон Логинов, схватив за воротник не сопротивляющегося Валеру. — Объясни хоть мне, чем тебе Маша не угодила? Или другую себе присмотрел, ну?! Отвечай давай! Что молчишь? Балакать ты умеешь, отвечай! Подрагивая в резкой хватке, вице-старшина едва слышно хохотнул, уже не стремясь скрыть широкий оскал. — Да мне она и не нравилась никогда. Известие заметно огорошило застывшего на месте Логинова. — То есть как это? Ты… Ты её обманывал, получается? — Нет. Я себя обманывал… Я, Логинов, всех обманывал, понимаешь? Оторопело разжав пальцы, тот отпустил Гордина. — Вот такая я свинья. Видишь ли… Я бы в здравом уме никому бы такое не сказал, но раз ты так беспокоишься о нашей подруге - расскажу. Понимаешь, дело здесь не в Машеньке, а во мне. Разумеется, мы не поссорились, я не нашел ей замену. Но… Беда в том, что девушки мне никогда не нравились. Вообще. — И кто же, боюсь спросить, тебе нравится? Крейсер «Аврора»? — Нет, Логинов. До крейсеров мне дела особенного нет. Чуть приподнявшись на носочки, чтобы не смотреть снизу вверх на Тимофея, Гордин на выдохе прошептал: — Как и до всего этого училища, Тим. Плевать я хотел на этих адмиралов, генералов, всех них! Обескураженно рассматривая неестественно ярко светящиеся глаза Валеры, Логинов стих. — Все эти парады, награды, ордена… часы. Мне все это даром не нужно! Не могу я прятаться больше… Вот, держи. Ты эти часы продай, Машке от меня прощальный букет купишь. Сняв с руки ремешок, Гордин протянул его дрожащими руками нахимовцу. — Ты совсем ку-ку, Валер? Чего несешь-то?! Ничего я продавать не буду! Ну, подумаешь, поссорились вы с Манькой, я помочь готов, ты только успокойся. Это все от твоего вечного недосыпа. Отбросив в сторону тикающие часы, вице-старшина стиснул в пальцах рукав формы Тимофея и приглушенно всхлипнул. Ткань постепенно становилась мокрой. Пытаясь изо всех сил подавить льющиеся слезы, Валера попятился от товарища, но тот, к удивлению блондина, остановил его. — Тише ты… Совсем сбрендил? Успокойся сначала, а потом спать иди. — прижав к груди хлюпающего носом Валеру, Тим бережно погладил того по голове, глухо пробормотав что-то о скором воссоединении парочки. Дело, конечно, их. Пусть сам парень сильно тосковал по своей возлюбленной, но был больше уверен в достоинстве Валеры. Что он - разгильдяй, а вот нахимовец такого сорта - прекрасная партия. В этом были уверены все, кроме самой партии. — Ну чего ж ты? Мне тебя как маленького успокаивать?— больше надеясь рассмешить своей реакцией Гордина, Тим поцеловал его в лоб, словно тот был его младшим братом. Валера чуть успокоился и подался вперед. Не помня себя, нахимовец стремительно впился губами в губы друга, мечтая только о том, чтобы этот момент не испортил дежурный. В груди становилось жарко. Жарко и до чертиков приятно. Стыдно. Щеки горели красным от непотребного смущения. Портреты известных адмиралов, казалось бы, готовы были повалиться на пол от злости, но покорно висели, унося тайну ночного поцелуя с собой. — Гордин.. ты… ты охерел что ли?!— Логинов оттолкнул к стене помрачневшего нахимовца и отступил к середине коридора. — Я вот такого от тебя ну никак не ожидал! — А с чего ты решил, будто я должен соответствовать твоим ожиданиям? Конечно, все вокруг уверены, что с головой у меня все отлично! И с Машкой я до гроба под ручку гулять буду… Я ведь вице-старшина… — Да хоть хренов адмирал, ты какого лешего ко мне полез губами?! Совсем мозги отбил на тренировке или что? — Может и отбило! Ты мне побольше этой Машки нравишься! — Чем это? — Всем! Ты живей, Логинов, всех этих генералов и командиров. Посмотри сам на отряд, на Муратова, на Сеньку! Все прогнулись под этих гадов, все им ноги вылизывают, а ты… ты… ты не такой. Не такой как я, не такой, как они. Я искал свободу в Маше, а нашел… нашел, кажется, в тебе. Она у тебя настоящая, не наигранная. Логинов озадаченно потер подбородок и несмело похлопал по плечу Валеру — Вот что, Валер, ты с этим не глупи. Свободы в Нахимовском нет и не будет, это уж точно. Ты бы тогда предкам написал, чтоб забрали. — Не накатаю, Логинов. Я куда угодно от них свалить готов, хоть на подводную лодку! Повисла тягучая тишина, прерываемая только сдавленными всхлипами медленно успокаивающегося Гордина. Совестно было смотреть ему на поцелованного друга, который в этот момент, возможно, осуждал затихшего блондина. — Валер… А ты что, прямо по парням? Девки вообще ни о чем? — Не то слово. Фальшиво с ними, приходится на прогулке делать вид, что я джентльмен: руку подай, пальто сними, дверь открой, пропусти. А все зачем? Только ради того, чтобы не быть белой вороной. Парни бы не поняли… Я уж думал, ты меня побьешь за этот поцелуй. — А с чего бить? Может… Может и ты мне тоже нравишься. Чуть-чуть. Ты, конечно, противный часто, но есть тебе что-то, ну, от девчонки. Глаза красивые… Ну, типа голубые они у тебя. И холодные. Как море Балтийское. — Ты, вижу, романтик. Девочкам такое нравится. — Чего девочкам? А тебе нравится? — Нравится. — Ну и все. Вновь воцарившуюся тишину прервало мягкое касание пальцев запястья Гордина. Тимофей, внимательно всматриваясь в уставшее лицо друга, несмело чмокнул его в ответ, оставив на солоноватых губах приятный влажный след. — А говорил… — Че говорил-то? Это раньше было… Ты уже, наверное, спать хочешь. Довести тебя? — Ты знаешь, не хочу. Хоть однажды имею ли я нарушить правила, м? — В таком случае… Давай их нарушать вместе.