самое огромное ведро голубики

— ну бабушка! — чонин безуспешно пытается увернуться от навязчивых поцелуев в щеки, когда светящаяся от счастья старушка начинает хохотать и треплет его по голове. — что — "бабушка"? — с наигранным раздражением переспрашиваете она, — я уже двадцать лет как бабушка! и чонин не может ничего с собой поделать, но смеётся ей в унисон, потому что, несмотря на всю непрактичность его маленького "отпуска", он все еще любит это место — здесь все проблемы словно отпускают его, плечам становится легче, спина распрямляется, а руки словно сами хотят раскинуться в стороны, чтобы обнять место, что подарило ему счастливое детство и множество приятных воспоминаний. он не так часто бывает здесь, в деревне, но каждый раз - словно он никуда и не уезжал: тот же крохотный деревянный домик, тот же шумящий лес где-то за окнами, ровные ряды грядок, торопливый ручеёк за забором, суетящиеся с утра пораньше соседи, любящая бабушка, полное звёзд небо по ночам и необъятная синева — днем, трава по пояс, родниковая вода в шаговой доступности и — о! — воздух! ах, как же чонин любит этот воздух. он не может сказать, что чувствует физическую разницу или какое-то влияние на организм, но подсознательно чувствует, что дышать становится легче, стоит сойти с поезда и сделать первый шаг на протоптанную дорожку, ведущую к аккуратной очереди небольших домиков. он очень скучал. — хорошо доехал? в поезде не душно? — и то, что не меняется никогда — заваливающая вопросами бабушка, тут же принимающаяся оглядывать его с ног до головы, пытаясь одновременно и налить ему чай, и наложить огромную тарелку домашней еды, — как мама? боже, да ты совсем исхудал... это из-за учебы? твой отец- — ба, я в порядке, — со смешком только и может ответить он, — нет, не душно, нет, не исхудал, все путём! мама здорова, просила передать тебе привет! обещала приехать следующим летом, но пока что только меня отправила. — ох, надеюсь, доедет наконец! — все с тем же игривым недовольством она опускает перед ним ароматно пахнущий чай, чонин глубоко втягивает носом горячий запах ромашки и трав с огорода, не решаясь дотронуться до обжигающей кружки, — как твои дела? чонин рассказывает ей о своей скучной жизни в городе — он не приезжал в деревню уже несколько лет, по уши загруженный сначала учебой, потом учебой и работой, не давая себе продыху, чтобы успеть сделать как можно больше, пока не закончилась молодость. бабушка сначала неодобрительно качает головой, но потом сжаливается и все же хвалит его за готовность браться за все подряд. он рассказывает о джисоне — своем лучшем друге — и даже клянется как-нибудь привезти его сюда, чтобы бабушка как следует откормила худенького студента продюсерского факультета, и они оба смеются. чонин правда соскучился. еще он рассказывает про своих родителей, про свою маленькую сестренку, которая осталась в городе, про свои дипломные проекты и планы на будущее. бабушка слушает его с не покидающей лицо мягкой улыбкой, и ее глаза светятся неподдельной любовью, по которой чонин, если честно, скучал даже больше, чем по лесу и грядкам. даже больше, чем по воздуху. — а что у вас тут интересного? — он заканчивает свой рассказ какой-то забавной историей, и смех еще звучит в крохотной кухне, когда они наконец-то приступают к чаепитию. — ой, да все как обычно, — всплескивает руками бабушка, — голубика у нас в этом году сладкая, я тебе насобираю завтра с утра. она задумывается, а потом внезапно ее лицо светлеет, словно она вспоминает что-то очень важное. — госпожа бан с сыном наконец-то приехали, - многозначительно рассказывает она, как будто чонин только и ждет этой новости, — на все лето, слышала. давненько они к нам не заглядывали, а тут вот, всей семьей заявились. — и правда, давно про них не слышал, — чонин делает еще один глоток вкуснейшего чая и пожимает плечами. ему от этой новости, если честно, ни горячо ни холодно. бабушка хмурится, ожидая другой реакции. — разве ты не рад? — чонин снова пожимает плечами, — вы с чаном отлично ладили, когда были маленькими. хочешь, позовем их на чай на днях? — ба, ну что за разговор, — он глубоко вздыхает, — мы с чаном хорошо ладили, когда мне было девять. больше десяти лет уже прошло, думаешь, это имеет смысл? — тебе самому будет тут повеселее, он ведь твой ровесник! к тому же, чем ты собрался заниматься тут целый месяц? с чаном и за ягодами можно, и на рыбалку, он у нас парень хоть куда, — она смеется, видя, какую кислую мину корчит чонин, — ну что ты нос воротишь? так уж он тебе неприятен? — не неприятен, просто… сейчас мы с ним даже не знакомы, — бурчит он в ответ, но лицо расслабляется, — не уверен, что у нас будут общие темы для разговора. — сходим к ним завтра, — кивает она сама себе, — чани — чудесный мальчик, уверена, вы поладите так же, как в детстве, если не лучше. — смотри, это — голубика! - чонин поднимает голову вверх, прикладывая козырьком ко лбу ладошку, мигая на яркое солнце и пытаясь сощуриться достаточно сильно, чтобы разглядеть над собой бледно-синие маленькие ягодки, еще только-только созревающие, но уже выглядящие аппетитно достаточно, чтобы заставить чана сорвать целую горсть и закинуть в рот в один присест, - фу! горькая! — она же еще не созрела! — журит его девятилетний чонин, но встает на носочки, чтобы сорвать с ветки одну ягодку и многозначительно покрутить ее в маленьких пальцах. на вид ягода как ягода, и чего чан в таком восторге? чтобы достать до тех, что уже налились темным синеватым цветом, чонину приходится забраться старшему на шею. внизу куста уже ничего не осталось — может, птицы подъели, может, чан ночью опять сбежал через окно есть неспелую голубику, но факт остается фактом — что-то более или менее съедобное можно найти только на самой макушке куста, согретой солнцем и политой щедрым позавчерашним дождем. он крепко сжимает бедрами чужую шею и находит опору в чужих руках, обхватывающих его острые коленки. чану уже тринадцать, он занимается спортом, а чонин достаточно легкий, чтобы они оба не шатались, пока чонин собирает в ладошку спелые ягоды и тут же спускает их чану, чтобы он закинул их в маленькое покоцаное ведерко. — не падаешь? — взволнованно спрашивает старший. — не падаю! — уверенно заявляет чонин и тянется еще дальше, за самой вкусной голубикой, которую только сможет найти. «завтра» наступает для чонина слишком быстро. он немного отсыпается после дороги и плотного обеда, закутанный в пуховое одеяло, потому что из открытого окна с речки тянет прохладой, вечером выходит ловить майских жуков с таким азартом, словно ему снова десять лет, потом они еще раз пьют чай, вынимают из духовки приготовленные бабушкой пышки (и когда только успела?), болтают обо всем на свете. когда чонин в очередной раз широко зевает, чуть не пролив на себя половину кружки, госпожа ян настойчиво отправляет его спать дальше, до утра. и чонин, уставший и наполненный свежим деревенским воздухом по самую макушку, не может с ней спорить. «завтра» оказывается не тем, что чонин может предвидеть, и он не то, чтобы сильно против. — эй, чани-хен! из кустов выныривает уже подпаленная солнцем кудрявая макушка, а за ней и круглое лицо с намеком на веснушки на щеках. чан улыбается во все тридцать два, открывая один кривоватый резец и глубокие ямочки. чонин не знает, щурится ли он так сильно от улыбки или от палящего над ними солнца. — что такое, нини? — с той же улыбкой интересуется он, и чонин пятится назад, потому что знает, что сейчас его защекочут до смерти, а потом взвалят на плечо и, скорее всего, скинут в холодную речку под протестующие визги. на дворе май, солнце уже шпарит во всю, но вода еще ледяная, не успевшая прогреться. чану почему-то на это абсолютно все равно, он каждый день исправно отпрашивает его у бабушки и самый первый идет нырять, рассекая несильное течение, пока чонин сидит на берегу, скучая и обнимая собственные коленки. это всегда заканчивается одинаково — чан все равно уговаривает его зайти в воду, обещая, что сегодня она точно-точно теплая, обещая, что не будет брызгаться, но стоит чонину только по щиколотку зайти в речку, тут же утаскивает на глубину, обязательно поддерживая за пояс, чтобы не утонул. чонин визжит на него во весь голос, но в ответ получает только солнечный смех. на чана он не может долго злиться. да и плавать, даже в холодной речке, ему нравится. — чан! — он оказывается прав, колотит по спине старшего кулаками, но тот только смеется. берег все ближе и ближе, чонин видит, как пятки чана погружаются в воду, потом икры, и, когда вода доходит ему до кромки купальных шорт, вселенная переворачивается — его опрокидывают в воду, — ну чан! и чан только смеется заливисто и очень заразительно, уперев руки в бока и выглядя донельзя довольным очередной своей выходкой. чонин и правда не может долго на него злиться. — какие люди! - госпожа бан крепко обнимает его, хотя они и правда не виделись больше десяти лет. чонин давит из себя улыбку. он встал не с той ноги, совершенно позабыв о том, что ранний подъем — одна из тех вещей, которую не отнять у сельских жителей, и теперь только и может, что незаметно зевать в ладонь. бабушка на каждый его зевок усмехается и не может сдержать улыбки, — госпожа ян! вы замечательно выглядите! чонини, ты так подрос… — ой, милая, все как обычно! — смеется она, - а где же наш дорогой чани? — да на речку убежал, где ему еще быть, — усмехается госпожа бан, — говорит, соскучился безумно. чонин, почему-то, неожиданно для себя, с облегчением выдыхает. — не сказал, когда вернется? — госпожа ян, вы же его знаете, — женщина закатывает глаза, — наплавается через пару часов, проголодается на жаре и прибежит как миленький. ой, что ж это я! пойдемте, там как раз чайник закипел… чонин пересказывает всю свою жизнь за последние десять лет по второму кругу, теперь уже для госпожи бан. в детстве, пока он еще ездил в деревню каждое лето, она была ему как вторая мама — следила за ним там, где бабушка не успевала угнаться, вечно давала чану наставления, как получше оберегать младшего, учила его всяким веселым шуткам и чудесно взбивала подушку, когда чонин оставался у семьи бан на ночь. за те десять лет, что они не виделись, она ничуть не изменилась, точно так же сверкает ямочками на щеках при любом удобном случае и морщинки под ее глазами, появившиеся от улыбок, напоминают те, которые он запомнил под глазами у чана. чонин тоже улыбается. — мам, я дома! когда слышится хлопок входной двери, чонин невольно подскакивает на месте и самым первым высовывает голову в коридор. и, о боги, лучше бы он этого не делал. — чани, а вот и ты! — в коридор выскакивает бабушка, затем госпожа бан, и они обе принимаются обнимать чана с двух сторон, такие хрупкие на его фоне, словно тростиночки. чан смеется низко и бархатно. чонин думает, что ему стоило проспать их встречу и, желательно, весь оставшийся месяц его пребывания тут, - наплавался? — голодный как волк, — посмеивается чан и обнимает обеих женщин по очереди, когда его взгляд натыкается на все так же выглядывающего с кухни чонина, — о. «о». да, пожалуй, чонин чувствует себя точно так же. — чани-хен, когда я вырасту, я хочу быть, как ты! — чан на его слова смеется и валится обратно на траву, — это несмешно! я говорю правду! — ты будешь еще лучше, чем я, нини, обещаю! — чонину очень хочется ему верить, но еще больше ему хочется быть, как чан — таким же смелым, уверенным, веселым и счастливым. чонин очень хочет быть похожим на него. он поджимает губы, когда ему кажется, что его не воспринимают всерьез, но аккуратно ставит корзинку на примятую заранее траву и укладывается рядом с чаном, подложив руки под голову. — мы же будем друзьями, когда вырастем, да? — обязательно! — неужели, — чан присвистывает? — наш маленький нини? сколько лет, сколько зим. он чувствует на себе оценивающий взгляд повзрослевшего чана, словно тот задается вопросом «что изменилось?» и рассматривает его с усердием, пытаясь подметить каждую маленькую деталь. волосы сухие от многочисленных покрасок, солнце прокладывает тонкую тень на щеке, в том месте, где прослеживается намек на ямочку, все те же лисьи глаза, рассматривающие его в ответ. и на чонина налетают с крепкими объятьями. чан похож на золотистого ретривера, только что не облизывает его лицо от радости, и чонин, сам того не замечая, начинает смеяться. — чани-хен, щекотно же! — притворно возмущается он, и чан послушно отстраняется, но все еще держит его плечи под своими ладонями, чтобы как следует рассмотреть лицо. чонин был бы очень рад сделать то же самое, если бы не одно но. — чани, ты бы хоть оделся ради приличия! — фыркает госпожа бан, усаживаясь обратно за стол и подливая бабушке еще чаю, — джентльмен, называется! чонин опускает глаза. лучше бы он действительно этого не делал. чан, которого он сейчас видит перед собой, сильно отличается от того, каким он его запомнил в их последнюю встречу. лицо вытянулось и заострилось, более отчетливой стала линия челюсти, ямочки и морщинки под глазами пролегли глубже. неровный резец, каким его помнит чонин, встал на свое место (или чан относил брекеты?), шея и плечи обросли мышцами, как и руки, грудь и все, что ниже. — да, чани-хен, ты бы оделся, — бормочет чонин и сам не знает, почему это прозвучало так жалобно. он не завидует. ему просто очень хочется до него дотронуться. чан хихикает и послушно убегает переодеваться, давая чонину посмотреть на его голую спину, насквозь мокрое зеленое полотенце, свисающее с шеи, и облепленные сухими травинками стопы. видимо, чан шел от речки босиком. чонин пытается восстановить дыхание. волосы чана, точно так же завитые в кудряшки влажным летним воздухом, как и десять лет назад, теперь цвета голубики. чонин понимает, что это катастрофа, только спустя неделю. каждый день в пять утра, как по расписанию, чан забирается к нему в окошко и расталкивает ничего не соображающего младшего, чтобы куда-нибудь пойти. на речку, за ягодами, за грибами, на рынок, в соседнюю деревню, в поход, посмотреть на звезды, поваляться в поле, поваляться в поле и посмотреть на звезды (чонин искренне недоумевал, как они должны смотреть на звезды в пять утра). сначала он пытается этому сопротивляться, но быстро прекращает, потому что чану двадцать три, он стал намного сильнее с того момента, как они виделись в последний раз, и ему действительно ничего не стоит протащить полусонного чонина на спине до самой речки и снова сбросить в холодную воду. он предпочитает все же встать, умыться и позавтракать, а только потом — нырять. чонин всю неделю присматривается. пытается увидеть каждую неуловимую деталь, осознать каждое крохотное изменение в чужих внешности и характере, но при этом старается не пялиться слишком сильно, потому что единственный вывод, который ему удается вынести из своих наблюдений: чан похорошел. чан похорошел, а они давно уже не дети. чонин уже давно хорошо плавает, но когда чан, как раньше, затаскивает его на глубину, он совсем не против, что сильные руки все так же поддерживают его за талию. чонину было бы проще залезть на яблоню самостоятельно, но когда чан предлагает забраться к нему на шею, как в детстве, ему слишком нравится ощущение чужих рук, обхватывающих его коленки, и крепкой спины под собой. чонину кажется, что чан прекрасно контролирует свои действия. и так же прекрасно знает, какое влияние оказывает на чонина. к двенадцати часам он только забирается в постель, ужасно зевая и уже думая о том, как завтра тяжело будет подниматься с кровати. сегодня они не видятся с чаном — бабушка отправляет его в ближайший пригород за продуктами, и он возвращается поздно вечером, когда чан, скорее всего, уже спит. пуховое одеяло давит на него своей тяжестью, из открытого настежь окна веет привычным ночным холодом и сладким запахом каких-то сложных цветов, растущих у забора, слышится одинокий свист какой-то полуночной птицы и очень уж громкое уханье из ближайшего подлеска. темно. чонин снова зевает и крепче прижимается щекой к подушке, подкладывая под нее одну руку. стук. он морщится. снова стук. чонин садится в кровати и переводит взгляд к окну, чуть не вскрикивая от темного силуэта, загораживающего залитый лунным светом пейзаж. — чани-хен! — громко шепчет он, и в ответ ему раздается хихиканье, — это несмешно, ты меня напугал! — двигайся, — отвечает силуэт, приближаясь к кровати и заваливаясь рядом. чонин приподнимает одеяло. у чана просто ледяные ноги, и он пищит, когда старший прижимает их к его согретым одеялом ступням, — ну тише, что началось-то? — ты почему еще не спишь? — возмущенно спрашивает чонин, двигаясь подальше к краю кровати. чан снова хихикает, — бан кристофер чан, объяснись, что ты делаешь в моей кровати? — я соскучился. да, чонин слишком поздно понимает, что это катастрофа. он надеется, что его пылающее лицо не видно в полуночной темноте комнаты, но и ему необязательно знать, что глаза чана привыкли к темноте за то время, что он проделывал путь от своего дома до домика семьи ян. совершенно необязательно. — мы виделись вчера, — он даже не может как следует закутаться в одеяло, потому что чувствует чана везде — кровать не такая широкая, и ему приходится смириться, что их ноги соприкасаются, хочет он этого или нет, — и мы бы увиделись завтра. — но мы не виделись сегодня, — возражает чан, и его голос очень близко. чонин прячет лицо в подушке. старший усмехается, — мне уйти? — только попробуй. чонин должен был знать еще тогда, когда увидел чана, сидя на кухне с чашкой чая в руках — с растрепанными голубичными волосами, в смешных красных плавках, с налипшими на влажные пятки травинками и самыми красивыми ямочками на щеках, что рано или поздно он окажется здесь — в яме влюбленности в друга детства, с которым не виделся очень, очень давно. и его трогает даже не то, в чем чан поменялся — не тело, не выжженные волосы, не взрослые черты лица и низкий голос. его трогает то, в чем он не изменился — в манере почесывать затылок от смущения, солнечно улыбаться, сильно щурясь, в крепких и самых родных объятьях и веселых шутках. почему-то тогда ему в голову пришла мысль, что сейчас они снова подружатся, как в старые времена, снова станут хорошими друзьями, снова будут плавать вместе в речке, собирать неспелую голубику, сбегать по ночам в поле, чтобы поваляться в траве и посмотреть на звезды, потому что он скучал по этому. он скучал по тому, чтобы видеть в чане обычного деревенского мальчика, старшего брата, который может усадить тебя на спину и донести до дома, если ты устал, а на улице собирается гроза, может поддержать тебя, если в воде икры сводит судорогой от холода, может притащить тебе с утра ведро спелой клубники и есть ее вместе с тобой с искрящимся счастьем на лице. но сейчас? сейчас ему в голову приходит мысль, что он хотел бы видеть эту растрепанную голубичную макушку перед собой, когда засыпает, просыпаться от сонных поцелуев в щеки и переплетать пальцы с чаном, теперь, когда их ладони не так сильно отличаются по величине. чонин открывает глаза, лицо чана прямо перед ним. они смотрят друг на друга долгие несколько секунд. когда чонин открывает рот, чтобы заговорить, ему кажется, что прошла целая вечность. теперь чонину кажется, что он был слишком очевиден. — чани-хен, — негромко зовет он. чан открывает глаза и сталкивает заинтересованный взгляд с его. — когда я вернусь в город, — начинает чонин, — когда я вернусь в город, какова вероятность, что мы снова увидимся здесь, через очередные десять лет? чан мягко посмеивается. чонину хочется слушать его смех всю жизнь. — это глупо, — отвечает он, — у нас есть телефоны. я уже давно живу в сеуле, а не с родителями, как и ты, верно? чонин кивает в подушку и крепче сбивается в комок. — значит, ничего не мешает нам увидеться в любое время, когда мы снова уедем отсюда. — ты бы этого хотел? чан смотрит на него немигающим взглядом. где-то за окном проносится птица, прежде чем воздух разрезает чужой тихий смех. — ты совсем не изменился, нини, — чонин чувствует, что чан вытаскивает руку из-под одеяла, чтобы потрепать его по волосам и прижаться чуть ближе, — конечно, я бы этого хотел. и чонин готов поспорить на огромное ведро голубики, что чан смотрит на его губы с тем же выражением лица, с каким и он смотрит на его в ответ. — что ж, в таком случае, я действительно должен тебе огромное ведро голубики. «я сказал это вслух?» чонин не успевает испугаться достаточно сильно, когда чан подается вперед и накрывает его губы своими — мягко, но крепко, сухо и тепло. чонин довольно комкает кусочек подушки и почти пищит от ощущения того, как ласково чужие руки оглаживают его лицо. как бережно чан держит его подбородок, как мягко заправляет за уши волосы, как ненавязчиво дотрагивается до шеи прежде, чем вернуть ладонь на его щеку. чонину кажется, что он мог бы провести в этом моменте всю жизнь. он не знает, когда оказывается сидящим на чужих бедрах и когда успевает скинуть на пол одеяло, но чан, судя по всему, совершенно не против. чонин делает тяжелый вдох, когда старший аккуратно прикусывает его нижнюю губу, и не может сдержать тихий стон, который заставляет их обоих замереть и прислушаться. тихо. слышно только ветер и вечно шумящий за забором ручеек. чан со смехом выдыхает и откидывает голову на подушку. чонин бедрами чувствует, как нервно чан поглаживает его пальцами. — чш, — шикает он, — смеялся бы еще громче! — все в порядке, — фыркает чан, — если ты будешь чуть-чуть потише, мы можем продолжить… и снова хихикает. — чан, тебе что, пять лет? — чонин шутливо бьет его кулаком в грудь, когда хватка на его бедрах усиливается и чан приподнимается, чтобы выдохнуть ему в губы, — надо спать. чан не выглядит так, как будто хочет спать. чан выглядит так, как будто дорвался до самого большого ведра спелой голубики, которое вообще существует в природе, и чонин тает под обожающим взглядом, которым он его одаривает. — мы- чонин целует. вместе с пальцами чана под его футболку забирается прохладный летний ветерок из окна, заставляя с ног до головы покрыться мурашками, и чонин не знает, от холода они или от восхищения. все, о чем он может думать — чан, целующий его так, словно от этого зависит его жизнь. и чонин был бы дураком, если бы не отвечал ему с еще большей любовью, покрывая поцелуями его щеки, губы и шею. чан мягко оглаживает его талию обеими руками, заставляя чонина вздрогнуть в очередной раз, прежде чем усесться удобнее и обхватить шею старшего ладонью. «усесться удобнее» не остается незамеченным. — нини, — чан отрывается от него с видимым трудом, руки все еще под футболкой. чонин тяжело дышит, — нам стоит остановиться на этом, если мы не хотим разбудить всю деревню. чонину хочется подраться с чаном или гулко рассмеяться, но он позволяет себе только фыркнуть и оставить на чужой открытой ключице влажный поцелуй. — а ты хочешь спать? чонин чувствует, что спать — это последнее, чего сейчас хочет чан, но он не может пообещать хотя бы сам себе, что будет тихим, если они продолжат. — честно? — чан усмехается и двигает бедрами, заставляя чонина подскочить от неожиданности и послать ему самый осуждающий взгляд, на который он способен, — не смотри так на меня. ты сам знаешь. чонин тоскливо выдыхает, когда чан одергивает его футболку и тянет его вниз, чтобы обнять. — знаю, — негромко отвечает он. — не торопись. у нас есть еще целый месяц, а потом и вся жизнь впереди, хорошо? чонину сейчас этого достаточно. через минуту он устраивается на чужой широкой груди и обвивает чана руками, используя его как большую подушку. чан мягко гладит его по волосам. чонин не знает, сколько они так лежат, но может увидеть краем глаза, как розовеет небо, и услышать, как щебечут первые птицы. у кого-то на участке очень далеко начинает работать модная автоматическая поливалка с характерным щелкающим звуком. он закрывает глаза. — нини. — м? — не пойдем с утра на речку, ладно? чонин поднимает к нему лицо, чтобы серьезно спросить, не заболел ли он, но чан перебивает его быстрее: — давай проспим до обеда, а ночью пойдем смотреть на звезды, как раньше? чан смотрит на него с такой любовью, что ему действительно трудно отказать. чонин кивает и снова укладывается у него на груди. подумав, крепко сжимает чана в объятьях, да так, что тот пищит. успокаивается. глубоко вздыхает. — чан. — м? — давай завтра соберем самое огромное ведро голубики? в этом году ее еще никто не трогал. он чувствует, как чан улыбается, грудная клетка под его щекой мелко дрожит от сдерживаемого смеха. — давай соберем самое огромное ведро голубики, нини. или даже два. чонин засыпает счастливым.