Swallow

Глубокая ночь поглотила город, потушила фонари, окна, вывески и всякую жизнь. Все заснуло, и свет утек сквозь пальцы вместе с теплым солнцем. Когда восходила луна, все менялось. — А ты ничуть не изменился, — Сукуна скучающе скосил взгляд на него, на белоснежные волосы и темные очки на пол-лица, — все такое же чудовище. — Не стесняйся, просто признай: молокосос потеснил тебя в князьях. И в популярности, — Сатору потянулся, — я оказался более особенным и более красивым. — Просто у жалких людишек поменялись вкусы. — Скажи «спасибо» «Сумеркам». Такие пни теперь не в моде. — Уже пятьсот лет жалею, что обратил тебя, тощий ублюдок. — Не знал, что связался с древним родом колдунов и что получится гремучая смесь, способная надрать даже твою первородную задницу? — Сатору скривил губы, проглотил шот и сладко зажмурился от удовольствия. — У меня нет интереса в борьбе за власть. — Ты за пять веков просто вдоволь не натрахался, — Сукуна раздраженно фыркнул, — ты же сраный смутьян. — Ты пришел сюда потрепаться о том, что я не сладкая куколка? Ой-ой, — очередной шот отправился отравлять мертвую кровь, — кажется, ты опоздал. — Слушай сюда… — Сукуна оскалился, а Сатору и бровью не повел. Аура внезапно сгустилась, падая камнем на всех вокруг, и бармен с тревогой подал еще один шот, не соображая ровным счетом ничего. — Нет, Сукуна, дорогой, это ты послушай, — слова звучали раскатами грома перед надвигающейся бурей, — не мешай мне заниматься моими делами, а я в ответ забуду о твоем непозволительном свинстве и не вырву тебе глаза, ладненько? — Мелкий говнюк. Сатору помахал рукой на прощание и скрылся в толпе. Струился в танце под безвкусную музыку, пропитывался человеческим запахом, таким смертным и сладким. Смрадным, будущим гниением, разложением. Дай бог протянут полсотни лет, да и то после третьего десятка начнут превращаться в нечто бесформенное и жалкое. Люди — милые и прекрасные создания, способные перекроить мир, но жизнь их так коротка, что взмах крыла бабочки. Короче, таким даже толком не насладишься, а колдуны, склонные к долголетию, почти перевелись. Или залегли на дно, мечтая получить голову князя вампиров на стенку, чтобы проклятая кровь благословляла их род магией тысячелетиями. Как минимум один уже третью неделю сидел у Сатору на хвосте. Беспокоило ли это? О, ни капли. Сукуна наконец-то исчез с глаз долой, из сердца вон, и настало время расслабиться. Настал час прикрыть глаза и отдаться человеческому течению. Возможно, давно следовало пробудить голод, но за пять веков Сатору так и не испробовал человеческой крови. Она казалась ему… мерзкой? Вонючей даже издалека, уж не говоря о том, чтобы проглотить ее. Люди были приятным времяпровождением — не пищей. *** Сатору просто танцует, когда что-то холодное и жгучее одновременно упирается ему в поясницу. — Серебряный пистолет, хах, как старомодно. — Завали ебало, упыреныш, — чья-то горячая здоровая рука прихватывает за загривок с такой нечеловеческой силой, что мурашки прокатываются до самого копчика, и Сатору завороженно замирает, облизывается и млеет. Вот оно, вот оно. Запах забивается в ноздри, сбивает с толку, и на мгновение ноги предательски подкашиваются, не держат колени, острые, обтянутые брюками, как второй кожей. Тело толкают в сторону рабочих помещений, где народ сам собой рассасывается. Сатору зубоскалит, чувствуя, как скручиваются узлом внутренности, как все горит, будто наглотался святой воды. Пламя делает его живым снова, и лета, как бы то не звучало, улетучиваются прочь, а время течет сладкой патокой. Сатору не может видеть, но чувствует, охотник шире него вдвое, а то втрое, сильный, высокий, и аура убийцы заполняет пространство впереди него вместо приветствия. — Шевелись, блять. Сатору с трудом контролирует свое тело, сжигаемый жаждой. Внутренний монстр просыпается наконец, голодный до жертвы и власти. Первый человек на его памяти, который не имеет этого странного запаха, почти тошнотворного даже для живого мертвеца. Его выталкивают через служебный вход. Крупные мозолистые пальцы впиваются в тонкие светлые волосы до боли, и Сатору запрокидывает голову, изгибаясь настолько, чтобы в нелепой позе видеть нападающего. Стесанные коленки быстро зарастают новой кожей, даже кровь не успевает потечь через дырки в черных скинни. Вот, почему Сукуна так быстро слинял. Нанял убийцу, который долго караулил жертву. — Сколько он тебе предложил? — смешок искажает бескровные губы, тонкие, с мягким изгибом, обнажает клыки. — Явно больше, чем предложишь ты, — щелчок предохранителя похож на взрыв бомбы. Сатору сладко жмурится, вытягивается во весь рот, чтобы налечь плоским животом на дуло и принюхаться, прислоняясь носом к жилке на шее, что толщиной с его талию, кажется. Этот мужик здоровый, как скала, пышет здоровьем и мощью, от которой рот наполняется слюной. — Выстрели, если посмеешь. Боль делает меня менее сговорчивым, — паучьи пальцы внимательно исследуют все, до чего дотягивается. Характерный «хлоп» не заставляет себя ждать. Кровавое пятно от серебра расползается по белоснежной футболке, Сатору морщится, затем сжимает пистолет в кулаке, сминая, словно лист бумаги. — Больно, вообще-то. Если ты хотел попросить номер, следовало использовать рот, — из-за ранения звук получается булькающим, но от этого не менее вульгарным, — потрахаемся? Немногословный незнакомец, кажется, выпадает из реальности. Годжо любуется его бицепсами сквозь очки в ожидании ответа. — Упыри не интересуют, — звучит угрюмо вместо обвинения в безумии, — ты от серебряной рули сдохнуть должен, биться в конвульсиях, — это уже озадаченно. — Ой-ой, — сладко тянет Сатору, ощущая, как затягивается дырка, выталкивая пулю, — плюсик за попытку, но Сукуна крупно облажался. Ну, чтобы этот древний хрен и без козырей в рукаве? Ощущение ни с чем не сравнимое, когда незнакомец выкручивает руки до хруста и прокусывает зубами плечо. Это сбивает с толку, и боль делается какой-то приторной и головокружительной. Чистое проклятие течет по чужим губам, пахнет надвигающейся грозой и вечностью, луной и звёздами. С лица Годжо чуть съезжают очки, и голубые глаза двумя прожекторами прорезают тьму подворотни вместе с расхлябанным стоном. Молчание затягивается, превращается в обмен взглядами. След зубов не спешит покрываться пленкой новой кожи, и Сатору дрожит, когда чужие губы растирают его, размазывая кровь. — Не переживай, найду способ замочить такую сучку. Сатору только смеётся. *** В следующий раз они встречаются в стриптиз-клубе. И Годжо уже знает, что ищет. — Привет, Тоджи, — тянет он нараспев, приземляя тощий зад на чужие колени. На месте укуса пластырь, просвечивающий белым сквозь черную водолазку. Запах по-прежнему кружит голову, Сатору жмурит глаза, надышаться не может. Чувство такое, будто наконец-то вынырнул из воды, и глотать воздух золоту подобно. У Тоджи за поясом нож, жесткая рукоять давит на копчик, но у Сатору нет ни совести, ни стыда, ни страха. Водолазка обтягивает его фигуру, украшает, и звездные волосы отражаются серебром. На ресницах пляшут отсветы от облепленных стразами костюмов стриптизерш. В них нет ничего интересного, грация тела механическая, заученная, никакой природной изюминки. Лакомым кусочком, выходит, можно только родиться. Сатору щурит глаза, прижимается спиной к широкой груди и откидывает голову: — Придумал способ, как меня грохнуть? — улыбка у него от уха до уха, что у сытого кота. Но лицо точеное, что можно порезаться от прикосновения. Вечная красота, высеченные из стекла грани, в его теле достигает апогея. Ледяная, сверкающая Сириусом и снегом. Князья вампиров всегда особенно хороши. — А если намотаю твои кишки на кулак? — Тоджи принимает игру, раз разговаривает, но напряжение в его теле сравнимо с натянутой тетивой лука; он хочет выстрелить, поразить стрелой сердце монстра, но не в силах того сделать. — Будет неприятно, — взгляд скользит по происходящему на сцене так, будто люди не зарабатывают здесь деньги, а изгаляются над зрителями, — смертному меня не убить. — Все можно убить, — жесткие пальцы вцепляются в укус, — как видишь, не все раны тебе удается залечить, кровосос. — Как жестоко, — взгляд под трепещущими ресницами острее ножа. Хотя это действительно вызвает вопрос «как?», Годжо не испытывает и десятой доли должного беспокойства. У него впереди целая вечность, которой он может распоряжаться по своему усмотрению. Если каждый раз бросаться на поиски ответов, можно пропустить самое вкусное, самое интересное. — Уже зассал? Сатору лениво разворачивается так, чтобы колени уперлись в спинку дивана, тянет очки на лоб. Рот его плотно сомкнут, как засыпанный землей ров, из которого сейчас выпрыгнет крокодил. Совсем отбитых смертных это не пугает, но демоны на дне черных зрачков ворочаются, просыпаются, окончательно разбуженные голодом. Голод руководит жизнью, руководит смертью, вращает круг сансары. Годжо с непривычки даже режется языком о собственные клыки. При желании Тоджи перекрутит его, словно витую макаронину, у него хватит на это сил. Он не совсем человек, если вообще имеет в себе что-то человеческое, кроме внешности. Потому что, дьявол, он похож на деликатес, мелькающий перед глазами. Сатору будто смертный, что одурманен вином, и от этого противно, плохо настолько, что аж хорошо. Монстр урчит размеренно в предвкушении трапезы. — Как насчет того, чтобы я тебя сожрал, а, Тоджи? — Я сожру тебя первым, мелочь. *** Сатору — первый среди князей, кто ночует в одной постели с охотником. Приставь к его глотке нож — он не пошевелится, разнеженный, искусанный в каждом месте, которое только можно представить. В жилах кипит мертвая кровь, пахнет жженым сахаром через поры. Что ж, Сукуна прав, что у него отвратительный вкус. На втором заходе болящий рот растягивается в улыбке. Горячие руки оставляют ожоги на талии, постель пропитана кровью, и Тоджи играет ножом, проверяя, какое еще место можно проткнуть. Рана от серебра шипит, пузырится и затягивается. Остаются только лунки от зубов на запястьях, бедрах, шее. Сатору лукаво смеется, фыркает, размазывает бурые подтеки на себе длинными пальцами. Красный великолепно сочетается с белым. — А если я отрежу тебе бошку? — Сатору неопределенно мычит в подушку. Он немного занят членом, забитым в него по самые гланды. Возможно, занят даже больше, чем хотелось бы, и сладкий вкус человеческой крови окрашивает синие глаза в непроглядную бездну тьмы. Росчерк ножа падает на шею тонкой нитью, улыбка растекается по губам. — Ничего тебе уже не поможет.