Расчет

Отряд гномов под предводительством Траина, сына Трора, шел сквозь южную часть Лихолесья по заросшей дороге Мен-и-Наугрим. Дни тянулись, похожие один на другой, никто не глядел по сторонам, просто шагали сквозь бесконечную колоннаду серых буковых стволов. Постепенно лес менялся, становясь более темным и зловещим. Свежий ветерок совершенно пропал в густом подлеске, стало темно, а деревья приобрели очертания согбенных стариков. Это ужасно угнетало, и сыновья Фундина инстинктивно старались держаться поближе друг к другу. Единственным, кто, казалось, не замечал гнетущей атмосферы вокруг, был их вожак. Поговаривали, что рассудок оставляет Траина, некоторые гномы порой слышали ночами его неразборчивое бормотание. В одну из таких непроглядно-черных ночей, когда из-за нашествия мотыльков пришлось погасить сторожевой костер, Лихолесье показало путникам свое истинное коварство. Мрак накатил со всех сторон, густой и беспросветный, хоть ножом режь. Воины потеряли друг друга, ослепленные. Балин вложил конец веревки в пальцы брата, велел привязать ее к поясному ремню и сам поступил так же. Теперь можно было не бояться разделиться в том кровавом хаосе, который начал твориться вокруг. *** «Как же больно… – подумал Двалин, с трудом поднимая веки. – Хвала Махалу, рассвело…» Ночной ужас постепенно отступал по мере того, как слабый свет рассеивал колдовскую тьму. Бок горел огнем, и плечо раздирало от малейшего движения. Левой рукой, которая слушалась чуть лучше правой, молодой воин нашел веревку, тянущуюся к брату, и пополз вдоль нее по шуршащей палой листве, на которой бурела запекающаяся кровь. Это оказалось тяжким трудом. Голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота от слабости и запаха крови вокруг. Приходилось останавливаться, чтобы полежать немного и собраться с силами. Несколько раз сознание покидало его, но он с упорством выбирался из белесой мути и продолжал свой поиск. «Что это?» – в пальцы попался какой-то размочаленный хвост, пришлось поднести его к лицу, чтобы понять – веревка все же оборвалась. Двалин с трудом приподнялся, пытаясь разглядеть хоть что-то в раскачивающемся мареве. – Балин… – слабо позвал он. – Балин, брат! Может, показалось, а может, он и правда услышал едва различимый то ли вздох, то ли хрип, совсем рядом. Еще несколько усилий, и он нащупал пушистую бороду брата, уловил знакомый запах и немного успокоился – Балин дышал. Силы оставили младшего сына Фундина, и он повалился на подстилку из листьев рядом с братом и окунулся в сплошную черноту забытья. Несколько раз он на короткие мгновенья приходил в себя от боли и снова лишался чувств, это было муторно и, видит Махал, гном мечтал наконец отправиться за грань, лишь бы эта пытка прекратилась. В очередной раз его привел в себя болезненный спазм. Кто-то помог приподняться и даже придержал усы, пока его выворачивало наизнанку. В первый момент Двалин подумал, что это Балин, но руки были незнакомыми и огромными к тому же. Он с трудом сфокусировал взгляд на том, кто ухаживал за ним. Это оказался верзила, громадный даже для человека, с густой черной бородой и кустистыми бровями. Незнакомец сунул ему влажную тряпицу, чтобы привести себя в порядок, и ухмыльнулся: «А, пришел в себя, наконец!» – Где мой брат? – хрипло спросил Двалин, промокнув губы и взмокший лоб. Это потребовало таких усилий, что он просто откинулся на подушку и прикрыл глаза. Человек поднес ему кувшин со свежей холодной водой. Гном с благодарностью кивнул и жадно напился. Он потерял кровь, так что это было ему сейчас просто необходимо. Вспомнилось, как Балин после битвы при Азанулбизаре все время заставлял его пить, и тревога за брата вспыхнула с новой силой. – Тебе сейчас нужно много воды, поможет быстрее избавиться от яда, – пророкотал человек. – Вы оба были отравлены, тот, что с мышастой бородой, еще не очнулся. Двалин вздохнул с облегчением, ведь Балин единственный в отряде носил седую бороду, а потом встрепенулся: «А остальные? И одноглазый, наш вожак?» – Среди мертвецов я не видел никого одноглазого, – мрачно нахмурился человек. – Думаю, то, что на вас напало, забрало его с собой. Сын Фундина зажмурился, в глазах предательски защипало. Его друзья, верные товарищи, доблестные сильные воины… мертвы все до единого. И даже неизвестно, кому мстить за это. – Как твое имя? – спросил он безжизненно. – Я должен знать, кому мы с братом обязаны своим спасением. – Мое имя Беорн, – прогудел тот зловеще. – У тебя еще будет возможность отблагодарить меня. А сейчас отдохни, когда я закончу с твоим сородичем, принесу еды. Гном полежал какое-то время. Слабость и головокружение действовали на нервы, а сон не шел. Он откинул с себя одеяло и заглянул под повязки. Кожу на плече и боку неприятно стягивало, там обнаружились аккуратные швы. Раны помельче были прикрыты тряпицами, пропитанными какой-то сладковато пахнущей мазью, они не кровоточили и, похоже, должны были в скором времени зарубцеваться. Примерно через час к нему снова зашел Беорн и, убедившись, что Двалина больше не тошнит, накормил его. Досыта он не наелся, но человек пообещал дать ему еще, когда эта порция уляжется. Гном снова напился и, наконец, сумел уснуть. Он не знал, когда заснул – днем или, может, вечером, но пробудился глухой ночью, чувствуя себя намного лучше, пусть и все еще слабым. Ему даже удалось сесть и осмотреться. Он лежал на тюфяке в просторной комнате с высоким потолком, деревянными стенами и большим жарким камином. Из мебели был еще пододвинутый поближе к огню низкий стол, на котором Беорн временно соорудил еще одну постель. – Балин, – позвал гном, но брат, укутанный в несколько одеял, никак не отреагировал. Двалин догадался, что яд подействовал на коротышку старшего сильнее, но все равно было приятно знать, что брат рядом и за черту отходить не собирается. Одолеть десяток шагов до его постели не представлялось младшему сыну Фундина возможным, в нынешнем состоянии он с трудом дотянулся до кувшина, в этот раз наполовину наполненного водой, смешанной с медом. Потом он устроился на боку, наблюдая за уютным мерцанием пламени и заодно приглядывая за братом. Следующей ночью все повторилось, но на сей раз Двалин понял, что его разбудило. Луна стояла высоко, и ее серебристый свет проникал внутрь дома, а снаружи доносился шум, словно на двор пожаловали дикие звери. Впрочем, им было не открыть тяжелый засов на двери, а потому гном не тревожился. Балин спал крепко, он только вечером пришел в себя, но был так слаб, что уснул уже через пару часов, как только подкрепился бульоном, свежим хлебом и каким-то отваром, подслащенным медом. Двалину Беорн тоже предложил, но тому не понравился чересчур приторный аромат. Снаружи загрохотало особенно явственно. Гном уже засыпал, когда что-то лязгнуло, и послышалось громкое ворчание. Дверь со скрипом отворилась, и внутрь ввалился не то человек, не то медведь. От него за версту несло хмелем, он покачивался на нетвердых ногах. Полная луна посеребрила косматую шубу, и гному почудился кровавый отблеск звериных глаз. Двалин затаил дыхание, теперь он понял, кто перед ним. Оборотень. Чудовище, обладающее разумом человека и силой, превосходящей обычную. Даже стаи орков пасовали перед этими созданиями, что уж говорить о двух гномах, один из которых едва начал отходить от горячки, а второй не может без помощи добраться до крыльца, чтобы покурить. Когда медведь вперил в него свой горящий взгляд, Двалин невольно пробормотал: «Махал, убереги!» Мохнатая громада надвигалась прямо на него, облизывая клыки и явно прикидывая, каков гном на вкус. Монстр даже не покачнулся, когда предполагаемая жертва разбила о его крепкий уплощенный череп кувшин с остатками воды. Тварь зарычала, с пугающей легкостью опрокинув гнома навзничь. Удар лапы был не слабее удара молота. Двалин на несколько секунд забыл, как дышать, а раненое плечо отозвалось мерзкой тянущей болью, как будто шов начал расходиться. Из раскрытой пасти вырывалось горячее, влажное дыхание, а от запаха хмеля у младшего сына Фундина закружилась голова. От зверя шел жар, как из горнила, косматая шерсть подергивалась, как от судорог. Приглядевшись, можно было понять, что очертания тела оборотня менялись, как будто он не мог долго оставаться в этом обличье. Прошло несколько довольно жутких мгновений, все это время Двалин думал, что ему вот-вот перегрызут глотку. И вдруг он понял, что на него в упор смотрит человек со всклокоченной бородой и кустистыми бровями, только взгляд у него по-прежнему был звериный. – Зачем спасал, если сожрать хотел? – хрипло поинтересовался гном, стараясь не выдать нарастающую панику. – Я не убью тебя, – осклабился Беорн. Двалин исхитрился толкнуть оборотня ногой в грудь, но тот лишь сильнее стиснул больное плечо. Проще было сдвинуть скалу, чем эту гору мускулов. – В этой глуши не часто доводится принимать гостей, – оборотень облизнулся, показав чересчур крупные для человека клыки. Он навалился на гнома, подминая под себя, лишая возможности сопротивляться. Двалин напрягал все силы, но не мог вывернуться из захвата, голова уже кружилась от напряжения, а Беорн, похоже, просто играл со своей жертвой. – Обычно мои гости не знают, что я беру плату за постой, – продолжал он пугающе спокойным тоном. Его ладонь, стискивающая больное плечо, становилась все горячее, как будто приближалось новое превращение. Свободной рукой Беорн провел по заросшей волосами груди гнома, потом дальше, по напряженному животу, и, наконец, накрыл ладонью цепочку рун, выглядывающую из-за пояса штанов. Татуировка, расположенная на боку, потому что на предплечьях для нее не нашлось свободного от рисунков пространства, должна была защищать от диких зверей, но оборотня она как будто притягивала. Только когда Беорн потянул штаны вниз, чтобы полюбоваться ею целиком, до Двалина дошло, что оборотень обнажен. То, что он принял за шубу, было медвежьей шерстью. – Иди-ка, проспись, – посоветовал гном, попытавшись высвободить хотя бы истерзанное плечо. – А завтра на трезвую голову обсудим твои условия. Оборотень стиснул пальцы сильнее и жутковато ухмыльнулся, услышав болезненный стон, прорвавшийся сквозь стиснутые зубы Двалина. Пока гному было больно, он не обращал внимания на то, что его пытаются раздеть, это отчего-то забавляло Беорна, как, впрочем, и кое-что еще… – Я чую твой страх, – не преминул сообщить оборотень, и язык у него при этом ничуть не заплетался. – Ты в моей власти. Уже понял, что двум гномам со мной не справиться? Даже дюжине это не под силу. – Чего ты хочешь? – прошипел гном, с силой стиснув его запястье здоровой левой рукой и пытаясь оторвать от своего плеча. – А вот это – правильный вопрос, – оборотень нарочно надавил на шов, но гном только задергался, решив не доставлять мучителю удовольствия своими стонами. – Я хочу получить тебя, вот мое условие. – Ты выжил из ума! – рявкнул Двалин, у которого уже плыло перед глазами. – Отпусти меня, отродье! Он снова ударил оборотня, на сей раз коленом в живот, и попытался выбраться из-под него. Тварь как будто не почувствовала этого, да еще исхитрилась спустить штаны гнома к коленям, существенно затруднив ему движение. – Не шуми, – Беорн слегка сдавил горло жертвы и показал взглядом в ту сторону, где спал другой гном. – Я слегка опоил его, но мы ведь не хотим, чтобы он проснулся? – Тронешь брата… – просипел Двалин. – Клянусь, я убью тебя… – Не трону, если ты будешь посговорчивее, – глумливая улыбка оборотня превратилась в оскал. Превращение совершилось настолько стремительно, что Двалин не успел этого уловить. Он не сопротивлялся, когда горячий влажный язык прошелся по шву на плече. Оборотень с явным удовольствием слизнул проступившие капельки крови и довольно заворчал. Гном прикрыл глаза и глубоко вдохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце и придумать, как справиться с чудовищем. Стало немного полегче. Нужно было потянуть время, чтобы восстановить силы, выждать, не сопротивляться, чтобы ослабить бдительность зверя, а потом добраться до оружия, прислоненного у входа. Гном не учел одного – реакция чудовища, несмотря на хмель, была молниеносной, а его угораздило самым позорным образом запутаться в собственных штанах. Сын Фундина глухо вскрикнул, когда клыки впились в кожу на плече, и рванулся из последних сил. Боль была ослепляющей, он буквально чувствовал, как рвется плоть. Оборотень отпустил его, не собираясь калечить чересчур сильно, и ударом лапы повалил на пол лицом вниз. Вероятно, сознание Двалина ненадолго помутилось, потому что когда он помотал головой, упираясь в пол здоровой рукой, то ощутил на своей коже человеческие ладони, а не звериные лапы с жуткими когтями. – Я тебе не самка какая-нибудь, – слабо выговорил гном и опасливо покосился в сторону Балина. К счастью, брат вечером выпил достаточно сонного зелья, чтобы не проснуться от его крика. Плечо болело немилосердно, и крови натекла целая лужа, влажно поблескивающая в лунном свете. Гном ощутил знакомую дурноту и, даже, несмотря на близость горячего, словно печка, оборотня, озноб. – Мы еще можем сделать так, чтобы это понравилось нам обоим, – проворчал Беорн, сминая ладонями ягодицы Двалина. – Да пошел ты, – он стиснул кулак, пытаясь собрать силы для очередного рывка. – Сдохни… Ненавижу… Великан положил руку своей жертве на загривок и с силой придавил к полу. Было не столько больно, сколько унизительно, когда сразу два скользких от смазки пальца проникли в его тело. Гном проклинал оборотня, попусту растрачивая силы на ругательства. Он зашипел, когда Беорн вздернул его на колени, пришлось упереться левой рукой в пол, но ладонь скользила по крови. Ощутив, как в едва растянутое отверстие упирается что-то побольше пальцев, Двалин предпринял последнюю отчаянную попытку вырваться, а потом оборотень с довольным рыком покрыл его. Боль была одуряющая, как будто в тело вонзилось копье. Двалин до крови прокусил губу, чтобы не заорать. Единственное, о чем он мог думать, это о Балине, спящем всего в нескольких шагах. Брат ни в коем случае не должен был увидеть его позор. Самым мерзким было то, что тварь мучительно медленно втискивалась в него все глубже. Сыну Фундина приходилось прилагать все силы, чтобы не рухнуть вперед, рука дрожала от напряжения, какая-то расплывчатая муть мешала смотреть, и было уже безразлично, что по коже скользит мерзкий влажный язык оборотня, собирая липкую кровь. Двалина вдруг разобрала жуть. Боль от противоестественного проникновения начала угасать, по сравнению с ранами на плече она казалась тупой и незначительной. Ему уже не казалось, что внутрь, разрывая все внутренности, пропихивают твердый металлический штырь. Упругое давление внутри теперь ощущалось совсем иначе. «Не заставляй меня наслаждаться этим, подонок!» – панически промелькнуло в голове. Оборотень как будто услышал его и навалился с еще большей силой. Если бы он не вцепился гному в бедро и здоровое плечо, оставляя синяки, тот наверняка бы не устоял под таким напором. Жесткий толчок скрутил все внутренности спазмом. Двалин застонал, но он уже сам не был уверен, что это только от боли. Болезненно напряженный член уперся в живот, заставляя жалеть, что нельзя лишний раз пошевелить правой рукой, чтобы не потревожить шов и начавший запекаться укус. Беорн, почуявший накатившее на гнома возбуждение, великодушно решил помочь ему, двигая рукой в такт своим движениям. Это было постыдно, больно, мерзко, но из глотки против воли вырывались хриплые стоны. Двалин задержал дыхание, когда Балин вдруг шевельнулся во сне. Беорн почувствовал новую волну страха и, сладко облизнувшись, натянул Двалина на всю длину своего члена, сильнее стиснув его возбужденную плоть в кулаке. Младший сын Фундина не сумел удержать сорванный вопль и забился в крепкой хватке оборотня, пачкая пол густыми белыми каплями. Не успев придти в себя от сокрушительного и неожиданно яркого оргазма, он ощутил, как член Беорна задергался, выплескивая горячее семя глубоко в его тело. – Отвали, животное, раздавишь, – гном попробовал отжать налегшую на него мохнатую тушу, но тяжесть была неимоверная. – Бренди весь вылакал? – Немного оставил, – лениво отозвался Беорн, а в следующий миг взвалил гнома себе на плечо и вышел с ним на крыльцо. – И надо повязки тебе сменить. – Сдохни, – без выражения буркнул обессиленный Двалин. – Ноги моей больше здесь не будет…