ну что, отправимся созерцать звёзды?
хёнджин давно наблюдает за ним. поговорить не получается никогда — мальчишка, поцелованный солнцем и похожий на одичавшую дворняжку, вечно убегает, оставляя после себя записки, написанные исчезающими чернилами. хван понял это тогда, когда впервые проснулся с пустым листом в руках: все записи, признания в любви, бесконечные клятвы быть вместе навсегда, исчезают. магия рассеивается, а из-под кровати вылезает не изуродованный монстр, а кот, забравшийся в открытое настежь окно.
на двери в комнату нацарапано ногтями:
нельзя кормить бездомных котов. это может закончиться плачевно.
в раковине нельзя мыть внутренние орган(ику)ы. это может засорить трубопровод.
сегодня он как обычно проснётся, пойдёт в школу и ляжет спать. хёнджин смотрит на лист в своих руках, кладёт его в ящик письменного стола — туда, где лежат и все остальные, подаренные солнечным мальчиком и содранные с облезлых стен собственных кошмаров. пальцы подрагивают, губы открываются, а из горла лезут цветы и рыбы с колючими плавниками. говорят: «сегодня мы обязательно встретимся вновь».
чернила пропадают из-за солнечного света, неверия, собственных оплошностей и детей, которые не получают подарков от санта клауса. они пропадают из-за каждодневного взросления, мысленного самосожжения на ночь, добрых подкроватных монстров, которых не существует, а ещё из-за того, что всё, что было в кошмаре, остаётся в нём же. из снов строго запрещено выносить предметы, но не запрещено уносить с собой мешки под глазами, наполненные воспоминаниями прошедших дней и солнечными мальчиками.
— ты проснулся? — это не голос отца.
хван накрывается одеялом с головой, абстрагируясь от шума бьющейся на кухне посуды. погружается в свои кошмары.
в них всё всегда хорошо: мама и папа развелись, в окно больше не лезут толпами чёрные коты, из автоматов с плюшевыми игрушками, в которых всегда расшатаны щипчики, можно достать вязаного друга, а ещё сладкая вата правда сделана из облаков. в кошмарах всегда чёрные стены, пространство подстраивается под мученика, а ещё там его встречает мальчик, которого хёнджин назвал «счастьем». в риме это использовали как приставку к имени.
хёнджин не хотел привязываться и как-то ограничивать своего спутника, поэтому и не стал давать ему имя.
— ты проснулся, — улыбается феликс, впервые хватая хёнджина за руку.
он холодный и ощущается как дым папиных сигарет, а не как человек. хван сжимает его руку сильнее.
дым поднимается вверх, пахнет чем-то до одури сладким. жвачкой со вкусом банана из автомата возле круглосуточного, в комплекте к которой всегда идёт переводная татуировка, или маминым разбитым одеколоном. дым, поднимающийся всё выше и выше, к — звёздному и солнечному одновременно — небу, пахнет воспоминаниями, потому что так захотел сам хёнджин — подумал об этом, но не озвучил. кошмары читают мысли, материализуя то, о чём ты поскорее хочешь забыть.
— я сплю, — через время отвечает хван, наконец опуская голову к только что уничтоженной, дымчатой руке. — а ты как обычно бодрствуешь. не скучно тебе сидеть взаперти?
феликс смеётся, а на его носу появляется
человеческая складка. он дышит, убегает в бесконечную темноту, призывая хёнджина пойти следом, и за его спиной на секунду появляется персефона, заточённая в месте, что до болезненного напоминает это. хван трёт глаза руками и думает, что ему померещилось. всё это — плод его воображения, потому что солнечных мальчиков и дымчатых свитеров не существует. потому что здесь есть то, что исчезает после пробуждения — эмоции и ощущения, беззвёздное небо самой звёздной ночью, падающие солнца и спутники, огромные двери и огнедышащие драконы, оберегающие свои бесчисленные сокровища. здесь есть маркеры с разными вкусами и запахами, макароны с сыром, бесконечные раскраски и телефоны-раскладушки. здесь существует глазная чума.
— я — плод твоего воображения, джинни, — говорит
настоящий феликс.
— спасибо за напоминание, — сухо отзывается хёнджин.
— не печалься. весь мир вокруг тебя вполне реален, — от
настоящего феликса остаётся одно лишь только прозвище.
— зачем мне весь мир, если в нём не будет тебя? — хёнджин обещал себе не привязываться.
обещал, скрещивая пальцы за спиной. хёнджин верит в настоящие кошмары, подкроватных монстров, счастье и вечную любовь.
хёнджин наивный ребёнок, взрослеющий каждый день и по-настоящему вырастающий только раз в году.
и он правда верит в то, что этот жест — глупый и по-детски невинный — сможет простить ему несдержанное обещание.
феликс что-то прячет в ладошках, прижимает к дымчатому свитеру, который для него придумал хёнджин (решив, что в его сознании будет слишком холодно для солнечного мальчика); смеётся и по-настоящему улыбается, звучно шмыгая носом. беззвёздное небо раскрывает зубастую пасть, принимая мальчишек в бесконечные объятия, и защёлкивается со звуком сломавшегося дверного замка, выбитого родителями. хван делает шаг ближе, догоняя своё воображение, и заглядывает феликсу в глаза — там целая вселенная: где-то блестят анкаа и б-икс, небольшое — карманное — солнце, а ещё несколько сотен чёрных дыр, образовавшихся после смерти звёзд поменьше.
анкаа и б-икс складываются в феникса, а карманные солнца целуют его щёки, покрывая если не какими-то лучевыми заболеваниями, то веснушками и разнообразными родинками, рисунками. лепят из дымчатого феликса вполне себе осязаемого.
— тебе пора в школу, — феликс обливает его ледяной водой, не раскрывая ладоней.
— расскажи мне что-нибудь. обещаю, после этого я уйду, — весь интерес, вызванный мяукающим сюрпризом под свитером, исчезает. прямо как исчезла рука феликса несколько секунд тому назад.
в этой вселенной — одной из тысячи других, в которых они всегда были вместе — даже бумага может издавать звуки.
— что ты хочешь услышать? — спрашивает феликс, а из его ладоней выпадает невидимый комок шерсти, убегающий в неизвестном направлении (какая ирония — неизвестность, убегающая в неизвестность). — у меня есть очень увлекательная история про глазную чуму! или, может, ты хочешь спросить о том, что происходит с людьми после смерти их человеческой оболочки? о том, что ждёт тебя в школе? о мыле, которое я съел на завтрак?
— ты ел мыло? — искренне удивляется хёнджин.
— ежевичное! — улыбается феликс, выпуская из вспоротого желудка несколько тысяч звёзд и мыльные пузыри. — не будем об этом. как там твоя желчная меланхолия? нашёл лекарство? или просто перестал есть бабочек?
— я и не ел бабочек, — хёнджин не скрещивает пальцы за спиной, потому что почти не врёт. бабочки сами появляются в его желудке. — меня всё ещё рвёт желудочным соком.
— бедный. я поищу лекарство в твоей голове! — феликс как всегда полон энтузиазма. интересно, откуда он черпает его в этом запертом пространстве?
— не стоит. я привык, — видимо, феликс высасывает энтузиазм из самого хёнджина, нагло пользуясь тем, что его не могут достать в межгалактическом пространстве. — расскажи мне историю. любую.
— историю? я уже рассказывал тебе про взрывоопасных медведей, про то, что делать, если твой ребёнок принёс домой уран... — перечисляет феликс, загибая пальцы. — я пересказывал тебе клиническую хирургию для чайников, мандариново-мыльные оперы... и даже вслух читал «полное руководство по захвату вселенной: 425-ое (беспроигрышное) издание»! точно, знаю! хочешь послушать мою историю?
— «безумно хочу. мама говорила, что если любишь кого-то, то постепенно вы становитесь одним целым. делите тело и душу, таланты и вкусовые предпочтения, своё свободное время и свои желания» — думает хёнджин.
— безумно хочешь! мама говорила тебе... — феликс цитирует его мысли, на секунду становясь бегущей строкой субтитров.
— я же просил, — устало выдыхает хван, закрывая уши ладонями. будто это как-то поможет.
— прости-прости, я не удержался! ты же
знаешь, я очень любопытный, — его сознание, принявшее облик «счастья», убирает руки от ушей.
феликс садится на пол, призывно хлопая по пустоте рядом с собой. пустота холодная, но феликс греет — он свешивает ноги с края непроглядного «ничего» и «никого», кладёт голову хёнджину на плечо. пшеничные локоны, слегка закручивающиеся на концах, щекочут нос, пахнут баббл-гамом и детскими несбывшимися мечтами, горами шоколадных плиток (обязательно молочных), морем и
всё ещё мамиными разбитыми духами.
— знаешь, джинни, — начинает феликс, закрывая глаза. — несколько тысяч лет назад, когда я был ещё очень маленьким, я встретил человека. было у него небольшое царство. крепкое, дружное, но очень-очень маленькое. человек не хотел расширять свои владения, потому что считал, что его подданные — его друзья. всегда они были вместе, всегда на равных. человек устраивал банкеты, накрывал огромные столы, помогал и почти не контролировал своих подданных...
— и он получил всеобщее признание? — перебил хёнджин, накручивая волосы феликса на пальцы; спиральки застывали на его голове будто залакированные.
— и обернулись они против него, — грустно улыбается феликс. — царствие обанкротилось. но нашёлся один человек, который остался верен своему королю до самого конца. и убили их вместе. стали они созерцателями звёзд — фобосом и деймосом.
— это разве не боги? — осторожно уточняет хван.
— боги. я не помню всех подробностей, но так их прозвали люди. может, они завидовали им? или ненавидели? расскажешь мне, если узнаешь, хорошо? — феликс поднимает голову, заглядывая хёнджину в глаза и сжимая его щёки дымчатыми ладонями.
— хорошо, — обещает хёнджин, не скрещивая пальцы за спиной. — это конец истории?
— ты можешь придумать свой конец, джинни. умерли ли они, отправились ли созерцать галактики вместе, переродились ли в прекрасно влюблённых друг в друга людей... — рассказывает феликс, закрывая глаза и прислоняясь своим лбом к щеке хёнджина.
— они умерли, — твёрдо отвечает хван. феликс смеётся на его невозмутимость.
— ты так хочешь верить в это? — тело феликса обмякает, когда хёнджин аккуратно обнимает его.
— это было бы самым правильным исходом.
в краях разноцветных мелков и драконов, мяса и непроглядной темноты, мыла и насекомых, рядом с хёнджином лежит бог этого мира.
его мира.
труп, что хёнджин затолкал в мусоросжигатель годы назад.
солнечный мальчик преследует его в кошмарах, рассказывая истории. обнимает и прощает.
хёнджин чувствует, что желчная меланхолия, поглощающая его всё это время, становится комом в горле. он не может поднять глаза.
солнечный мальчик, преследующий его в кошмарах, принимает облик того, кто уже мёртв. сожжён. кровь на ладонях хёнджина липкая, вязкая. как варенье с акварелью и разрыхлителем для теста.
— прости, — шепчет феликс, опрокидывая хёнджина в бесконечную темноту. там не видно даже самых ярких звёзд.
хёнджин будет вечно покоиться среди звёзд в объятиях мёртвого бога.
до тех пор, пока не проснётся и всё не начнётся сначала. он снова пойдёт в школу, придёт домой и ляжет спать.
мёртвый бог больше никогда не потревожит его сны.
