Осознанные сновидения

      Первым, что я увидел, были Его глаза. Глаза, подобные пыли, из которой рождаются звезды, глаза, что напоминают первозданный океан. Он смотрел на меня, лаская меня Своим взглядом, а я задавался вопросом: что же Он увидел и полюбил столь сильно? Потому что Он любил. Он любил, а я желал. Я вожделел.       Первым, что я почувствовал, был голод. Глубокий, невыносимый, алчущий большего, и большего, и большего. Большего, чем что и кто-либо мог бы когда-либо мне дать. Тогда утолить этот голод казалось невозможным. Я был Танталом, а Он улыбался мне, даже извечно оставаясь вне пределов моей досягаемости.       Но что такое сны, как не воплощения невозможного? И кто такие боги, как не творцы чудес?       Бесконечный голод. Позже я осознал, что это должно было стать моим даром и моим проклятием. Вы можете спросить: «Зачем есть, если голод невозможно утолить?» Зачем дышать, если знаешь, что однажды умрёшь?       — Приветствую, маленький сон, — сказал Он. И когда Он улыбнулся, у меня не осталось иного выбора, кроме как смиренно преклонить перед Ним колени. — Ты знаешь, что должен делать?       Я улыбнулся в ответ, польщённый Его вниманием.       — Да, мой господин.       Межзвёздная пыль и древние океаны. Я знал это с первой секунды своего существования.       Он склонил голову в знак подтверждения, и я наслаждался Его великодушием и любовью.       — Можешь выполнять свои функции так, как считаешь нужным.       Я ощутил будоражащий трепет. Это было то, для чего меня создали. Моя цель.       — Вы обещаете?       Он снова улыбнулся, но на этот раз — настоящей улыбкой. А затем я на миг потерял способность дышать, потому что Он протянул руку, касаясь моего лица.       — О, ты ведь кошмар, — произнёс Он с тихим смешком. — И... мой шедевр.

***

      — Откуда мне знать, что я могу доверять тебе? — спрашивает Родерик Бёрджесс.       — Ну, до сих пор вы мне доверяли, — хмыкаю я. — Почему бы не сделать это ещё разок?       Родерик, раздражённо фыркнув, бросает на меня косой взгляд. На моих губах — самая очаровательная улыбка. Он не полный идиот, поэтому подобным его не подкупить, — однако он не говорит «нет». Похоже, даже у червей присутствует инстинкт самосохранения.       Мы останавливаемся у двери, ведущей в подвал. Я протягиваю руку, и Родерик, в последний раз с подозрением взглянув на меня, вкладывает в мою ладонь ключ. Я опускаю его в карман, крепко сжимаю в кулаке, баюкая гладкий металл, согревая его теплом собственных пальцах.       Когда мы спускаемся во тьму, я чувствую это — Его присутствие в эпицентре, расплёскивающееся по помещению волнами магического давления. Знакомое ощущение. Отталкивание и притяжение, причудливая фантазия, опустошение, роза, прорастающая из гнили. Как одно из Его творений, я чувствителен к Его влиянию, и прямо сейчас пульсирующая вокруг Него энергия неистово колотит в боевой барабан гнева и негодования.       Он зол, — и вскоре Он поймёт, что злиться Ему следует на меня. У меня мурашки бегут по спине, когда я представляю себя объектом Его гнева, полностью завладевшим Его вниманием.       Родерик повелительно кивает головой, и охранники молча уходят.       — Он весь твой, — говорит Родерик, — до тех пор, пока я не вернусь.       — О, я не задержусь надолго, — тихо уверяю я его. А затем Бёрджесс исчезает.       Когда я прохожу через металлические ворота, возвращаясь в зону Его пристального внимания, Его глаза, кажется, касаются меня, хватают меня. Я чувствую, как Его взгляд впивается в моё лицо, точно когти. Я вижу это по тому, как Он двигается — медленно и плавно, словно хищник, жаждущий наброситься, — по тому, как Его челюсти сжимаются, а рот кривится в презрительной усмешке. Прямо сейчас Он сосредоточен на мне. На мне — и только на мне.       Каждый шаг вперёд отдаётся в ушах звоном огромного колокола. И вот я перед Ним.       Я не становлюсь на колени.       Вместо этого я медленно вытаскиваю ключ из кармана. Верчу его в руке, запоминая форму, ощущая его нагретую кожей гладкость.       Он опускает взгляд, следя за моими действиями, затем вновь вскидывает глаза, смотря мне в лицо. И я замечаю в Его взгляде... неуверенность. Даже, быть может, надежду. Он садится на корточки, тянется вперёд, глядя на меня через стекло. Однако Он ничего не говорит, лишь гипнотизирует меня глазами в безмолвном приказе. Всё, что отделяет нас друг от друга, — это стекло.       Я держу в руках то, что Он хочет. Рычаг, о котором я смел лишь мечтать.       Я открываю скрытую панель. Шестерёнки скользят и щёлкают, открываясь с коротким, напоминающим слабый вздох облегчения звуком. Я забираюсь внутрь, и стеклянная сфера слегка покачивается под моим дополнительным весом. Он наблюдает за мной. Ожидает. Выжидает.       Теперь мой ход.       — Милорд, — благоговейно выдыхаю я. Он слегка — по-птичьи — наклоняет голову набок. Затем Он распрямляет спину, вставая. Его осанка царственна, даже несмотря на то, что Он сутулится — высоты сферы недостаточно, чтобы в ней можно было вытянуться в полный рост. Я всё ещё на коленях.       — Мой Коринфянин, — шепчет Он. На мгновение — лишь на мгновение — Его глаза простодушно расширяются.       — Ваш, — подтверждаю я с улыбкой. Задвигаю за собой панель, убираю ключ обратно в карман и поднимаюсь.       Я наблюдаю за тем, как в Его глазах появляется понимание.       О, как же мне нравится быть кошмаром.       Я упиваюсь этим. Белая плоть, гладкая, как мрамор, безупречная, практически совершенная. Сила Его тонкокостных пальцев. Его острые лопатки, узкие плечи. Лебединый изгиб Его шеи, изящные очертания Его губ. Нежное, уязвимое местечко под челюстью, в которое мне до боли хочется вонзить зубы.       Его взгляд омрачает тень. Брови хмурятся.       Моя рука не дрожит, когда я снимаю очки. Мои языки высовываются, смакуя воздух. Здесь Его вкус ощущается по-иному. Я никогда не находился так близко к Нему — лицом к лицу.       Я украдкой срывал прикосновения, там и тут, на протяжении многих и многих лет. Когда Он обхватывал мою щёку, я поднимал руку, чтобы невесомо коснуться Его запястья. Когда я опускался перед Ним на колени, то касался Его руки, целовал костяшки Его пальцев. Но я ещё никогда не делал подобного.       Не чувствовал, как Его живот вздрагивает от моего прикосновения, когда Он резко втягивает воздух. Не проводил пальцами от Его пупка до ключиц.       Не наваливался на Него, прижимая Его спиной к стеклу. Однако теперь мои руки блуждают от плеч к талии, к ягодицам, и вновь вверх — к шее, удерживая. Я удерживаю Его собственной рукой — моя рука сжимается вокруг Его горла.       Его лицо бесстрастно, но глаза горят.       Его шея кажется такой твёрдой под моей ладонью. Его дыхание учащается, рёбра дрожат, словно у испуганной добычи. Его губы сжимаются и приоткрываются, влажные и заалевшие — как... как у человека.       Я больше не могу этого выносить, поэтому хватаю Его. Притягиваю Его к себе, вылизываю Его шею, тяжело дышу, согревая Его своим дыханием, своими прикосновениями.       Я горю. Я оскверняю. Я полон решимости низвести нас до уровня животных, утянуть Его за собой, спускаясь через дебри безумия к первобытной потребности.       — Коринфянин, — произносит Он, и я издаю стон от звука моего имени на Его губах. Это как родиться заново. Он отступает на шаг назад, когда я отпускаю Его, чтобы сорвать с себя слои одежды, расстегнуть рубашку.       Мне нужно чувствовать Его рядом. Мне нужно коснуться как можно большего, пока я могу это сделать.       Мне нужно убедиться, что Он придёт за мной, что Он будет помнить меня, думать обо мне, будет навечно помечен мной — так же, как я всегда буду носить на себе Его метку.       — Коринфянин, я приказываю тебе...       Мне плевать. Я целую Его. Я трахаю Его рот своим языком, однако Он ничего не даёт взамен. Он холоден и неподатлив, но его инертность всё равно разжигает во мне пламя.       Он не станет умолять, ведь Он — бог. Он не будет сражаться со мной, ведь это ниже Его достоинства — сражаться за что-то, бороться с теми, кто ниже Его по положению, когда всё должно быть предложено Ему, дано Ему по щелчку пальцев. И даже сейчас Он не станет молить о свободе. Он не торгуется, Он не заключает сделок — во всяком случае, не с теми, кто ниже Его. Он лишь помазывает, дарует, отнимает, наказывает. Он выносит приговор. Такова Его функция.       И каждый из нас — лишь те, кем мы были созданы.       Интересно, чувствует ли Он моё сердцебиение, когда я прижимаюсь грудью к Его груди? Он — бледный, гладкий и холодный, я — уже липкий от пота.       Он пытается сопротивляться, когда я вжимаю Его в стеклянную поверхность, — и Он чувствует моё возбуждение, когда я по-кошачьи трусь о Него, кожа к коже. Вместе мы медленно соскальзываем вниз по поверхности сферы, пока я не оказываюсь на Нём. Я быстро избавляюсь от остатков одежды — теперь мы оба полностью обнажены. Я лежу у Него между ног, точно младенец, только что вышедший из лона матери. Это похоже на возвращение домой.       Я представляю себе, каково бы это было, обладай я способностью влить в Него своё семя и позволить этому семени прорасти. Изменить Его таким образом. Возможно ли это? Я не знаю. Но ни один из нас не человек — кто мог бы утверждать наверняка, что возможно, а что нет?       Он бесстрастно наблюдает за мной с презрением того, кто считает всё происходящее ниже Своего достоинства.       — Это то, чего ты хотел, маленький сон? — спрашивает Он. — Как... прозаично.       Я издаю смешок, проводя носом от Его подбородка вниз по груди. Не могу сопротивляться желанию лизнуть Его сосок одним из моих глазных языков. На вкус — как песчаник и дождь. Его сосок твердеет, когда я касаюсь того своими трепещущими ресницами. Мне приходится сморгнуть, чтобы убедиться, что у меня не текут слюни, и с наслаждением облизать веки.       А затем я опускаюсь ещё ниже и беру в рот Его мягкий член.       Конечно, я был создан для этого. В конце концов, Он наградил меня отсутствием рвотного рефлекса. Мне приходится подавить улыбку, когда я ощущаю, как Его плоть подрагивает, стремительно крепнет у меня во рту. А когда Его семя просачивается мне на язык, все мои чувства взрываются фейерверком. Пробовать Его на Вкус — губительное, упадническое наслаждение. Совершенная, цветущая пышным цветом порочность.       Заключённый в этот круг, в эту стеклянную сферу, Он слаб. Но Он не может быть ничем иным, кроме того, чем уже является — пластичным материалом для лепки снов. И в моих снах Он вынужден наслаждаться этим.       — Коринфянин... — Он задыхается. Его бёдра под моими ладонями мелко дрожат. Он не ожидал этого. Не ожидал, что будет отзываться на мои касания, что окажется неспособен контролировать Себя. Он прижимает ладони к стеклу: пальцы бессильно скребут по гладкой поверхности, глаза стекленеют, — пока я ритмично качаю головой вверх-вниз.       Затем я отрываюсь от Него.       — Кажется, я угодил вам, милорд, — хрипло говорю я со сквозящей в голосе издёвкой. — Может быть, хотите ещё?       Неужели я вижу в Его глазах страх?       Я ложусь на Него, накрывая Его тело своим, и от моего пота Его кожа тоже становится липкой. Стекло слегка запотевает. Внутри стеклянной сферы влажно, душно.       Я не утруждаю себя подготовкой. К чему подготавливать Сон?       Он и без того прекрасно раскрывается для меня. Гибкий, пластичный, легко управляемый — Его нутро облепляет мой член, плотно сжимаясь вокруг. Идеально.       Должно быть, он создал меня именно для этого. Иначе с чего бы мы так идеально подходили друг другу? Интересно, представлял ли Он себе это так же, как я? Снова и снова. Не при таких обстоятельствах — нет, даже Он не смог бы предугадать подобное, — но, возможно, где-то глубоко внутри...       — Посмотри на меня, — рычу я. — Не отводи взгляд. Ты — мой Творец. Ты создал меня.       Он медленно поворачивает голову, и мы, почти соприкоснувшись носами, вдыхаем воздух друг друга. Сфера мерно раскачивается и содрогается в такт моим толчкам, цепи слегка позвякивают. Я прижимаюсь щекой к Его груди, вдыхая запах Его кожи, Его пота. Когда я вхожу в Него под определённым углом, то, прижавшись к Его грудной клетке ухом, улавливаю едва слышные сдавленные всхлипы.       — Как же ты хорош, — шепчу я. — Неужели люди так много трахаются во снах из-за тебя? Потому что ты идеально для этого подходишь?       Подняв глаза, я замечаю, как Он напрягает челюсть, стискивает зубы, не желая выказывать удовольствия. Его голова запрокинута.       — Ты... ты смеешь...       — Да, — обманчиво горестно вздыхаю я и замедляю движения бёдрами до неторопливо-томных, упиваясь происходящим. Тяжело дышу, вжимаясь губами Ему в горло. Я позволяю своим языкам лизать Его везде, куда только могу дотянуться, кусаю Его кожу до тех пор, пока та не розовеет, а затем — краснеет.       Метки. При виде их я содрогаюсь в экстазе.       — Ты не выше этого, — напоминаю я. — Внутри тебя — всё человеческое сознание. Твоё место здесь, в грязи, рядом с нами.       — Нет, — шепчет он.       — Нет?       — Нет, нет, нет...       Я задыхаюсь от возбуждения. Он извивается под моими прикосновениями, и я толкаюсь внутрь сильнее, быстрее, крепче вжимая Его в стеклянную поверхность, — а затем пальцы на Его ногах поджимается, губы распахиваются в беззвучном вскрике, и Он кончает.       Его вид и это ощущение доводят меня до пика, и я плотно прижимаюсь к распростёртому подо мной телу — чтобы в этот момент быть как можно ближе к нему.       Мы оба обмякаем, тяжело дыша.       Когда я поднимаю взгляд, то замечаю, что его глаза ярко блестят от слёз. Этого оказывается достаточно, чтобы моё сердце вновь забилось быстрее, а мой член внутри него снова начал твердеть.       — Ох, Сон из Бесконечных, — выдыхаю я. — Ты будешь искушать меня и впредь.       Он закрывает глаза и отворачивается.       Наклонившись, я нежно целую его в щёку, а затем шепчу ему на ухо:       — Может быть, я вернусь. Это было весело, милорд.       Он не реагирует. Он едва дышит, он лежит, не двигаясь.       Впрочем, это не имеет значения. Он может притворяться сколько угодно, но я знаю, что я видел. Я знаю, что чувствовал. Я знаю, каково это — ощущать, как его зад сжимается вокруг моего члена, как всё его тело сотрясается в оргазме.       Он не остаётся равнодушным. Он не является неприкасаемым.       Я собираю сброшенную ранее одежду, привожу себя в порядок и запираю клетку, прежде чем подняться наверх и вернуть ключ Родерику Бёрджессу.       Но не обманывайтесь.       Он мой.