Небо качается

– Как ты? – Как ты? Одновременно тянутся и гасят тусклый свет; зазря не жгут ни керосина в старой сколотой лампе, ни электричества в некогда новомодном фонарике крайней модели. Одновременно тянутся ближе к друг другу, сталкиваются ладонями и пугаются: в темноте одному тёплому и живому так легко спутать второго, живого и тёплого, со своим собственным холодным отражением. В бетонном подвале подтекает и накрапывает с потолка – и на секунду можно представить, что это всего лишь весенняя капель. Просто ужасно запоздалая весенняя капель. Бродяга едва слышно берёт дыхание и говорит нараспев, нарочно растягивая слова: – Я в порядке. Ты? – Я скучал. – тот повторяет за ним до последней интонации. Брут устал и оглушён, его золотой браслет пришел в негодность ещё в пору первых перебоев с сетью, а к началу веерных отключений энергии Бродяга его доломал сам; не стал ждать, пока опасная ювелирка убьёт случайным разрядом тока самое дорогое в его жизни. И теперь тот учится жить без пресловутого допинга и угнетающих седативных, без JPS, но и со свободой перемещения от встроенных жучков-маячков. Ему сложно ориентироваться даже в совершенно логичном и понятном прежде Полисе и ещё труднее выражать хоть какие-то эмоции, но он помнит дорогу до их убежища и учится улыбаться, держась с Персеем за руки и отражая его улыбку. – Помнишь, я обещал помочь, обещал, что в Полисе откроют кризисные центры? Я протащил проект, я даже общественность убедил, мне поверили, мне все поверили, даже Деметра согласилась провести дебаты в поддержку в вечернем шоу. Осталось только Правителя убедить... Бродяге на секунду слышится нечто иное, и его нервно типает. Иметь или быть... Мир вовсе не порох. И никогда им не был, пока их не стравили. – Спасибо тебе. – он чуть крепче сжимает едва тёплые ладони в своих, в тихой мрачной уверенности, пока Брут расцветает в улыбке, – Я ценю всё, что ты делаешь для нас. Бродяга знает, что однажды просто не отпустит его обратно. Они ещё долго о чём-то говорят. О мечте и о том, что останется вместо, насколько может быть дорога́ доро́га, как страшно меняются люди вокруг них, и о том, что... – Нас убеждают, что во всём вы виноваты. Лгут. – А нам говорят, что это всё вы. Пиздят. Брут смеётся тонким ломким голосом. Смех очень быстро становится похож на плач. Брут шепчет, чтоб выплеснуть хоть немного своего страха, чтоб не захлебнуться этим ужасом: – Нас учат ненавидеть. Нас всю жизнь учили ненавидеть, понимаешь, всю жизнь, и даже сейчас, когда этой жизни может больше не... – Тише. – он мягко перебивает, накрывает сжатые кулаки ладонями, – Давай... Давай просто постараемся не разучиться любить? Кивают оба. Смешные такие, стоят тут в мокром холоде, в полной темноте, друг к другу прижавшись, ухватившись за руки; а в тёплую палатку ни-ни, ни один не, пока второй не позовёт. Бродяга зовёт первым. Персей помнит, как раньше мог утробно зарычать, бодаясь, толкаясь и кусаясь на широкой белой постели, играя с ним в волка и добычу; как в разные стороны летели нетерпеливо скомканные носки и брюки, а бельё оказывалось на люстре. Как Брут под ним смеялся и извивался от восторга, ничуть не пугаясь этой дикости, этой жадности, этой жажды. Как когда-то он сам в себе не боялся этого. Сейчас Бродяга долго целует обнажённые распростёртые к нему руки. Долго гладит оба запястья, ласкает, по-звериному прижимается щекой к правому, к страшным и тонким, едва видным шрамам от постоянного разряда электродов. Кожа здесь пусть и тонкая, почти прозрачная, но потеряла чувствительность; Брут только тихонько пытается засмеяться от щекотки из-за небритой волчьей щеки. И громко стонет, стоит волку подобраться, не иначе как подкрасться, с поцелуями и фырчанием к самому чувствительному месту у мочки уха. – Волчок. – он на выдохе жмётся ближе, так привычно и естественно чешет отросшие космы, топорщащийся гребень короткой густой шерсти на пунктире позвоночника вдоль спины. Персею хватает одного простого слова и взгляда, одной только мысли, осознания, что его Золото всё ещё с ним, что они всё ещё те, прежние. Влюблённые и глупые, маленькие точки в пределах опрокинутой чаши Купола – масенькие песчинки под этим безграничным раскинувшимся Небом. Ночь бесшумно взрывается мириадом свечей, когда до пика они доходят вместе. *** Много позже, обняв и укутав разомлевшего убаюканного Брута, Персей смотрит сквозь натянутый полог их палатки, сквозь бетонную коробку убежища под слоем земли, прямо в высокое тёмное небо. На далёкие-далёкие вечные звёзды. (Или это просто цветастые круги перед воспалёнными глазами?) Бродяга смотрит и думает, что если небо всё же решит упасть, то... ...это будет быстро. ...он ничего не успеет понять. ...они сейчас вместе, а значит... – Персик?.. – Золотце? Ч-ш-ш-ш, спи спокойно. Завтра ещё целый день, успеем всё, а сейчас отдыхай. – он перебирает мягкие пряди на затылке, говорит тихо и убеждённо. (Он даже сам себе почти верит.) (А низкое свинцовое небо, до которого долетели эти слова поутру, опасно качается и кренится.) (Но всё-таки не падает.)