Падение Белого рыцаря

      Сожаление. Стыд. Горечь. Сладость. Память о наслаждении – такая свежая, что по телу при одной мысли пробегают мурашки. Где-то в самой глубине души – еще маленькая, точно яблочное семечко, но постепенно растущая злость – на нее? На себя? И отчаяние, глубокое и темное, точно морская бездна. Сколько всего может чувствовать одновременно человек? Почему так? Когда он был обычным солдатом и на привалах развлекался с крепкими молодыми крестьянками с Марок или с худыми смуглыми и страстными дорнийками, которые, последовав в поход за мужьями и любовниками и оставшись без них, зарабатывали на Костяном пути чем могли, он всего этого не чувствовал, да и вообще мир для него был гораздо проще.       Принцесса Рейнира дала ему все, что у него есть, и она же отняла у него это вчерашней ночью. Кто же он теперь? Рыцарь-отступник вроде Люкамора Любострастника, о котором он читал в Белой книге? Или все же верный слуга, выполняющий любое желание госпожи? Защитник принцессы или ее осквернитель? Она была девственницей, это не подлежало сомнению. Но, несмотря на неумелость, она была горяча и решительна, точно молодой дракон, и ее огонь зажег давно тлевшие в нем самом угли страсти. Она жаждала получить от него все возможное наслаждение, и он был готов с радостью его ей доставить, и в тот миг не думал ни о чем другом. Зато теперь, когда он стоял на посту за дверями покоев короля, куда он только что сопроводил Рейниру, избегая ее взгляда, времени, чтобы подумать, у сира Кристона Коля было предостаточно.       Действительны ли его обеты, если он их нарушил? Раскаяние жгло его душу, но что-то этим утром остановило его от того, чтобы поведать обо всем септону – опасение ли, что в Красном замке нельзя надеяться, что даже в септе тебя не подслушают? Или же тайное даже от самого себя желание еще раз ощутить в объятиях это гладкое, стройное, упругое и гибкое молодое тело, изливающее на него первую и хмельную, как дорнийское вино, пробудившуюся чувственность? И какой тогда смысл каяться в том, что собираешься сделать вновь?       Их не найдут и не обнаружат. Есть безлюдные часы, даже днем, когда мимо покоев принцессы никто не ходит, и он может беспрепятственно проскользнуть внутрь, чтобы предаться сладостному греху. Знал он и то, что стены достаточно толсты, чтобы заглушить ее стоны. Но что будет дальше? Рейнира хотела его, но… Сир Кристон вздохнул и скрипнул зубами, заставляя себя не отбрасывать прочь болезненную мысль – не его, а… Мужской хрен, вот что она хотела – со злой натугой заставил он себя закончить. Она прибежала откуда-то, взволнованная, с пылающими щеками, одетая в мужские обноски, и он тут же испугался, что с ней что-то случилось, не понимая, как она могла выскользнуть из замка, не выходя из комнаты, потому и зашел вслед за ней – хотел расспросить, утешить, позвать мейстера или слуг, если надо – а она затеяла с ним игру, опасную игру, в которую он не хотел играть, по крайней мере, поначалу, но чем яснее для Коля становился ее смысл и намерения принцессы, тем быстрее таяла его решимость забрать у нее свой шлем силой и уйти, заперев дверь снаружи. Потому что Рейнира Таргариен была самым прекрасным и удивительным созданием из всех, виденных им доселе. Дело было не в ее красоте – встречались ему девицы и красивее – и не в титуле и даже не в драконьей крови – но все это превращало ее больше в героиню легенды или баллады, о которой сын стюарда и дочки кузнеца не мог даже и мечтать, но мечтал.       Это случилось с ним далеко не сразу. Сначала его переполняла благодарность за то, что она выбрала его рыцарем Королевской гвардии, и, когда она перед посвящением пришла в Белую башню, чтобы помочь ему облачиться, он по-прежнему не чувствовал к ней ничего, кроме этого. Затем, когда он стал ее защитником и поединщиком, они сблизились: после свадьбы короля и леди Алисенты дружба их с Рейнирой расстроилась, принц Деймон своими выходками обрек себя на изгнание, а потом и вовсе ввязался в затяжную войну на Ступенях, и принцесса, он это видел, чувствовала себя одиноко, и больше от этого одиночества, чем чего бы то ни было еще, начала с ним беседовать все чаще и чаще, а предметы их бесед становились все откровеннее. Со временем он научился понимать без слов, когда она устала, рассержена или опечалена, и отвлекал и cмешил ее вовремя сказанной шуткой – неоценимое качество в походе, подарившее ему и его товарищам множество веселых вечеров у костра – чем отводил от нее гнев короля или насмешливый взгляд десницы, и был рад, удостаиваясь за это ее улыбки или доброго слова.       Он не заметил, когда простая благодарность, приязнь и сочувствие к юной деве, едва вышедшей из детского возраста, перешли в восхищение, влечение… Любовь, может быть. Не был ли он слеп потому, что сам хотел этого? Продолжая думать о Рейнире как о ребенке – избалованном, но очаровательном, умном, но ленивом и недостаточно воспитанном, он защищал себя от мысли, что она женщина, чей запах он улавливал, стоя за ее спиной, и пьянел от него сильнее, чем от любого самого крепкого вина? И ведь ему это удавалось без особых усилий: даже на королевской охоте год назад, когда она ускакала в лес и отказывалась возвращаться обратно, он просидел наедине с ней всю ночь, не делая попытки приблизиться, прикоснуться или тем паче заговорить о вещах, недостойных рыцаря Королевской гвардии.       Так что теперь их ждет? Что, если Рейнира расскажет королю, королеве, своей служанке или королевскому исповеднику о случившемся ночью? В самом лучшем случае его оскопят и сошлют на Стену, но скорее всего его голову насадят на одну из пик, что охраняют сухой ров вокруг Твердыни Мейгора. В иные мгновения Кристон был этому даже рад, но затем безумная жажда жизни вдруг просыпалась в нем, и он сжимал рукоять меча, представляя, как прорубается через толпу врагов, держа в другой руке Рейниру, сажает ее перед собой в седло, птицей взлетает за ней, и они уносятся из Красного замка прочь навстречу свободе…       Дурень! На кой ей твоя лошадь, когда у нее есть дракон? И что ты, рыцарь-отступник, нищий простолюдин, можешь ей предложить? Она принцесса! Прин-цес-са, понимаешь ты это или нет? Росла в неге и холе, шелках и бархате, она изнежена и не приучена к жизни за стенами Красного замка, и ты ей быстро наскучишь своей нищетой и необходимостью до конца дней скрываться в Эссосе, куда когда-то сбежала ее мятежная тетка принцесса Сейра, добавившая отцу с матерью немало седых волос в таргариеновское золото. Нет, нет и нет – Кристон с горечью покачал головой. Какие бы мечты ни жили в голове мальчишки из Черного приюта, места в жизни рыцаря Королевской гвардии им нет.       Допустим, Рейнира промолчит и не выдаст ни его, ни себя. Вечерами она будет зазывать его к себе в комнату, они будут ласкать и любить друг друга, пока однажды не случится неизбежное, и какая-нибудь из служанок не доложит великому мейстеру Меллосу, что у принцессы-де уже давно нет лунной крови? Даже если она и тогда его не выдаст, его в любом случае подвергнут допросу – где, когда и как он, поставленный денно и нощно охранять покой и добродетель наследницы Железного трона, проворонил ее неведомого любовника у себя под носом? Сможет ли он солгать, глядя в глаза своему королю? И если да, что будет с ним? Он испытал на себе ее страсть, свежую и бурную, как река во время весеннего половодья, но любила ли его Рейнира хоть немного? В этом он сомневался – ничто в ее поведении до прошлой ночи не говорило об этом, да и после тоже. Рано или поздно выйдет замуж и полюбит по-настоящему – не мужа, так кого другого, хоть бы и своего дядюшку принца Деймона, который, вернувшись, без стеснения раздевал ее глазами; но своего рыцаря она так или иначе забудет. Бедный сир Кристон – похотливый, глупый, влюбленный сир Кристон. Так бы и стукнуть тебя по голове, да побольнее – она должно быть, зазвенит, как пустая тыква.       Когда она сняла с него наручи, нагрудник и наплечник, он еще верил – хотел верить – что все это можно прекратить в любой момент, отделавшись лишь легкими укорами совести наутро, но когда она принялась за застежки плаща, его сердце вдруг пронзила мгновенная острая боль, и когда он снял его, – сам снял, ощущая вместе с возбуждением и радостью от ее улыбки горькую решимость обреченного, осторожно повесил на стул и тяжелая белая шерсть ожгла ему пальцы – в нем умерло нечто, чему сир Кристон Коль не мог дать названия, но умерло, это он знал, навсегда.