Шум, гам, крыша

Сигарета тлеет в руках и пепел летит куда-то на шумный город, который не хотел успокаиваться даже когда на дворе скоро одиннадцать вечера. Даня не смотрит вниз — итак знает, что там спешка не прекращается даже сейчас: подростки спешат попасть в родные дворы до комендантского часа, чтобы не загреметь в ментовку и не отхватить от родителей лекцию о том, какие они тупые и бездарные, раз только шляются по улицам; взрослые с деловыми чемоданами спешат домой, чтобы не получить выговор от жены, которая ждёт дома с уже остывшим ужином, кто-то бежит за собакой, которая за день соскучилась по убитой природе и ярким огням фонарей. В спешке собираются и бабки-сплетницы, пропустившие все программы по России 1. Они стараются успеть хотя бы на занудного и до чертей правого Соловьёва с его очередным любовным высером к Поперечному. Ску-ко-та. Он смотрит на небо, где ни единой звезды. Их, кажется, кто-то просыпал на рядом сидящего Илью, которому быстро наскучил тёмный небосвод, затянутый дымкой облаков, и своё внимание парень переключил на драку голубей рядом, потому что вниз смотреть совсем не вариант — там, на лавке рядом с подъездом, сидит Денис с чётким намерением выведать причину упёртого игнорирования меток на руках. — Может лучше прыгнуть? — вслух вырывается совсем ненамеренно, просто мозг уже не варит от долгой дневной нагрузки, и контролировать собственную речь становится тяжело. Парню этого совсем не хочется, но очень хочется не видеть больше надоедливого соулмейта, которому дохуя много надо и обычное "слушай, ну метки метками, но ты мне не нужен. Отношения в целом не нужны", его не устраивает. — Ты настолько не хочешь с ним говорить? — второе слово выделяется намеренно, потому что Илья, кажется, вообще не фильтрует ни базар, ни мысли свои, — ты можешь его игнорировать точно также как две недели до этого, ничего нового и радикального, — кидает бычок без намерения но с лёгкой надеждой на то, что тот упадёт прямо на блондинистую макушку. — Это некрасиво, я веду себя как дебил, — голуби улетают, разобравшись в своих делах, и смотреть становится не на что. Коряков цепляется взглядом за чужие веснушки, старается пересчитать, хоть и не уверен, есть ли такие числа в его арсенале. — Да, а упасть рядом с ним кровавой лужей — верх ума и эстетики! — Кашин порой не понимает, чем мыслит шкет рядом сидящий, но судить не берётся — тому всего семнадцать, может юношеский максимализм так проявляется, — Илюх, он твой соулмейт, понимаешь? Хочешь ты этого или нет, но поговорить ты с ним должен несмотря на то, кто с кем мутит. — А что я ему скажу? Да, мы соулмейты, но меня не ебёт, я в отношениях! — он хочет подняться на ноги, но его тянут за руку обратно, укладывая головой на плечо и приглаживая растрепавшиеся волосы. — Мысль правильная, осталось подачу нормальную сделать, — голова чужая с плеча юрко перемещается на колени, а сам Коряков на крышу практически ложится, активно игнорируя показатель +10 в гисметео и холодный бетон. Даня ворчит что-то про болезнь и собачий холод, но лишь выше на колени тянет, продолжая гладить как жадного на ласки кота. Внизу спешка и суета, но здесь — на крыше — достаточно спокойно, чтобы всё обдумать. Илья смотрит в небо — всё ещё ни единой звезды, все разбросаны на них двоих. Мысли как будто ложатся вместе с их хранителем, балаган по поводу родственной души у подъезда прекращается, а всё происходящее напоминает где и с кем он сейчас находится, пытаясь согреть тело теплом от сердца. Они с Даней крышу новой тогда десятиэтажки нашли года три назад: на спор полезли, а тут и не закрыто оказалось, вот они и остались смотреть на манящие звёзды, отливающие холодом даже за несколько десятков световых лет. Тогда четырнадцатилетний Илья, шуточно именуемый шкетом, впервые домой вернулся после назначенного времени. Конечно утром его спалили, оставив сидеть в четырёх стенах на целых две недели, но это интереса от высотки и рыжего спутника не отбило, и на крыше тёмную макушку видно было всё чаще и чаще. Это место стало для них обоих судьбоносным — тут Даня впервые рассказал о том, что родственные души — полный отстой, и что свою он нашёл, но оказалась она не девушкой, а одноклассником-придурком, с которым быстрее умереть, а не начать отношения. Тогда на этой крыше Илья чуть не остался совершенно один, потому что Кашин выше на две головы и в целом больше шкета, а тогда ещё был пьян вусмерть. Тут же Илья, пиная пепельницу, чтобы собрать мысли в кучку, быстро и в пол проговаривал заученное чистосердечное о том, что хуй он клал на этих соулмейтов, хуй клал на буквы, но запястье с аккуратно выведенным «ДК» не прячет больше, стягивая худи, в котором в +20 достаточно жарко. Оба понимают, что инициалы чужие, потому что на Даниной руке всё ещё ебучие «РТ». Шкет понимает, чьи инициалы на собственной руке и как только домой приходит, метку бинтом перевязывает, обещаясь не снимать в присутствии родственной души. Денис конечно хороший, но не то. Эта крыша стала для них чем-то значимым и тогда, когда Кашин через сотню матов и "ну это, короче" очень коряво но с чувством сказал Илье: "бля, ну нравишься ты мне, ёбаный твой рот". Тот конечно отшутился, что ещё не ёбаный,но взаимностью ответил. Внизу шум, гам и Денис. На крыше спокойствие, тепло даже при условии низкой температуры и Даня. Они оба не верят в судьбу и предназначение, им хорошо с друг другом, у них на двоих пачка сигарет и Кашинская ветровка. Нет, тут определённо точно хорошо. Определённо точно нужно спуститься к белой макушке, до которой окурок всё же не долетел, и всё обговорить, чтобы это "хорошо" не проебать.