Самолеты и города

— Антон? — Арсений произнес шепотом, отвлекшись от сериала, который они смотрели на мобильнике Антона. Антон нажал на кнопку паузы, на Арсения из-под козырька кепки воззрились сонные глаза. На борту самолета было темно, горели дежурные огни, все вокруг спали, убаюканные ровным гулом турбин. — А? Что такое? Арсений выглядел весьма задумчивым. — Я всё думал, говорить тебе или нет, но решил, что так будет честно. Антон проморгался и внимательно посмотрел на напарника, совершенно не понимая, о чем идет речь. Голова его еще была погружена в сериал. Арсений отвечал ему спокойным, как будто бы чуть усталым взглядом. — Ты мне нравишься, — почти беззвучно, но отчетливо прошептал он, будто бы безэмоционально, но что-то всё-таки выдавало, что фраза давно уже была не раз произнесена про себя. Антон чувствовал легкий тремор в голосе напарника. Но не придал этому значения. Ухмыльнулся краешком губ: — Ты тоже ничего так. — Я серьезно, — Арсений не отводил пронзительный взгляд. — Не как друг. Точнее, не только как друг. Антон моргнул. Автоматически улыбнулся одними губами, как будто это шутка какая-то. И вроде ничего не изменилось в его мимике — он казался спокойным, но все черты лица как будто бы заострились. Он поерзал на сидении. — Смешно, Арс. Тот грустно усмехнулся в ответ: — Я не шучу. Я некоторое время только о том и думаю, что хотел бы тебя поцеловать. Арсений сказал это спокойным, будничным шепотом. Как будто говорил про что-то обычное: «В самолете, кажется, похолодало. — Да вроде бы нет. — Нет-нет, стало холоднее, ты не заметил?» Антон потер глаза и снова воззрился на напарника, как будто пытаясь получить объяснения в спокойном взгляде напротив. Арсений понимающе качнул головой, как бы принимая запрос: — Я довольно долго думал, размышлял… Формулировал ощущения в слова. И пришел к мысли о том, что, глядя на тебя, на твои губы, не могу избавиться от желания узнать, как ты целуешься. Осознал, что странно желать этого просто так, безосновательно. И, — Арсений как будто бы слегка виновато, пожал плечами, — понял, что это желание возникает от того, что ты мне небезразличен. И близок. Во всех смыслах. Непросто, наверное, так объяснить, но… Понимаешь? Антон на автомате снова ухмыльнулся, как будто еще пытаясь обратить всё в шутку, но ухмылка вышла какой-то наигранной. Он всматривался в глаза напротив, пытаясь высмотреть не то безумие, не то шутку — черт знает, что там в этой прекрасной голове происходит — но Арсений отвечал спокойным взглядом с оттенком легкой усталости. Ни намека на неловкий флирт или попытку соблазнения. Ему, казалось, не была даже нужна ответная реакция. Он говорил так спокойно, будто оповещал о будничном желании типа покупки машины, собаки, пончика или о ремонте, который его беспокоил, но не сильно. И, тем не менее, Антон чувствовал, как под этим видимым спокойствием плещется и застарелый страх, и мутное беспокойство, и, то ли обреченная грусть, то ли грустная обреченность — он не мог считать до конца, но ощущал всю гамму эмоций по тем незримым нитям, что тянулись между ними уже давно вне зависимости от расстояний и событий. Сам он будто оцепенел — взгляд Арсения приковывал, его тихий низкий голос, гул самолета, мерно горящие огни, сопящие вокруг люди — и глаза, в которые он совершенно неосознанно проваливался. Всё было слишком похоже на сон. Неземной сон. Он отчаянно мотнул головой. Но нет, Арсений и его спокойный взгляд никуда не делись. Антон отвел взгляд, не позволяя себе как обычно безвольно утонуть в манящем синем океане. Не сейчас. Он с усилием уперся взглядом в позабытый мобильник. — Арс, иногда ты меня сводишь с ума, — пробурчал он также шепотом, бездумно тыкая пальцем в мобильник, — я не понимаю, когда ты шутишь, а когда нет. Арсений как будто безразлично вздохнул, задумчиво пожал плечами и отвел взгляд, беря в руки бортовой журнал с рекламой. Зашуршали страницы. Повисла выжидательная тишина. Антон поерзал на сидении. Задумчиво посмотрел в экран мобильника, в котором на паузе застрял уже неинтересный никому сериал. Выпрямился и отодвинулся на максимально допустимое в данной ситуации расстояние, облокотившись на противоположный подлокотник. Отвернулся к иллюминатору, где была непроглядная ночная тьма, разгоняемая лишь блеском маячка на крыле самолета. Оба молчали. Пальцы Антона крепко сжимали подлокотники, выдавая легкую нервозность. Арсений перелистывал страницы, проглядывая их безразличным взглядом и водя пальцем по ярким рекламным страницам. Даже не глядя, он знал и чувствовал, как проносятся мысли в голове коллеги. Антону нужно время. Сейчас он сложит два и два… Прошелестела еще одна перевернутая страница. — Так, блядь, Арс, ты, что реально не шутишь?! Арсений про себя грустно улыбнулся, глядя в журнал. Сконцентрировался, натянул на лицо устало безразличную маску (он же актер, в конце концов), повернулся к Антону, и неожиданно почти столкнулся лбом с его кепкой. Антон навис над ним и смотрел взглядом, который про себя Арсений называл «гопник с Левобережного» — глаза разве что молнии не метали из-под сведенных наглухо бровей. Взгляд скакал по привычной для Арсения траектории «глаз правый — глаз левый — губы — повторить пока собеседник не сойдет с ума от непонимания подтекстов». Только сейчас он был не изучающим или восторженно улыбающимся как обычно, а практически агрессивным. Арсений глубоко вдохнул, призывая собственный разум и животные чувства к порядку и кооперации. «Вот всё так и происходит», — немного опечалено подумалось ему в очередной раз, — «он сам не понимает, что чувствует, как провоцирует меня этим своим поведением. А потом крайним, злым и неправильным буду в итоге всё равно я». — Не шучу, — спокойно и успокаивающе тихо, но четко ответил Арсений, в очередной раз, смиряясь с ролью взрослого и разумного в их паре. Он смотрел ему строго в глаза, потому что, если сейчас хоть на миллиметр сдвинуть взгляд вниз к губам или хотя бы к носу, как он обычно и делал, то Антон в модусе гопника может считать такой взгляд как покушение на что-то неприкосновенное внутри его маскулинности и проявить агрессию. А этого им не надо. Надо убрать защитную реакцию и включить Антону голову. Но для этого нужно еще чуть-чуть времени. Они сверлили друг друга взглядами. Спустя пару мгновений взгляд Антона поменялся: с агрессивного на непонимающий, с непонимающего на паникующий, с паникующего снова на непонимающий. Он жевал губы, быстро дышал, панически составляя внутри себя слова в предложения. Желваки ходили ходуном, а губы двигались, как будто бы пытались выдать что-то, но каждый раз передумывая. Он шумно вдохнул, собрался с мыслями, облизал пересохшие губы — обиженный взгляд, брови взлетели вверх, и трагичность в голосе: — Арс, да как так-то?! Арсений сдержанно пожал плечами, оставляя возглас без ответа. Антон набрал воздух в грудь: — Когда? Как? Почему? — продолжил атаковать его вопросами Антон, отчаянно жестикулируя руками. Арс аккуратно перехватил его руку и положил ее обратно на подлокотник, слегка прижав. Антон запыхтел, но метаться перестал. — Шаст, тише. Это ничего не меняет. Антон чуть было не поперхнулся воздухом: — Да как не меняет-то?! Как я должен теперь к этому относиться? А к тебе? — А как ты раньше относился? И тут же закусил губу. Рано. Зря ляпнул. Шаст может сейчас неправильно всё понять. Он возмущен и обижен. То, что между ними было уже давно, и то, что никак не пытался осознать для себя Шастун, для Арсения было как новый шрам на спине. Вроде и жить уже не мешает, и ты его не видишь, но ты ЗНАЕШЬ, что он там. Нужно было это как-то признать, обозначить, сказать вслух — признаться в его существовании и прекратить прятать от себя правду. И понять: хочешь ли ты от него избавиться или он тебя не беспокоит и с этим можно жить. Что он и сделал — обозначил, рассмотрел и решил ужиться с чувствами к своему напарнику. Шастун, была бы его воля, игнорировал бы тонкости их взаимоотношений до конца дней своих, никогда не признаваясь в их существовании. Но для Арсения это было недопустимо. Если что-то есть, то об этом надо говорить. Этому надо давать название и принимать — жить с этим, вплетая новые отношения в канву собственной жизни. Ведь нет ничего важнее, чем чувства и эмоции, которые мы проживаем. Они бывают с нами один лишь раз. И тем ценны. Он, конечно, чувствовал небольшой укол совести за то, что навязывает свою правду человеку, который живет по совершенно другим правилам, но не мог ничего с собой поделать. К тому же, ему почему-то верилось, что Антон справится. Он умел, если не понимать его на все сто процентов, то хотя бы принимать его и его способ мышления. Его простая и открытая душа могла бы без передергиваний, драк и оскорблений понять его чувства, даже не признавая свои. То есть после них, конечно же. И сейчас как раз время обязательной истерики. — К чему, Арс? К чему я раньше относился?! — рычал на него Антон, срываясь на фальцет и панически чувствуя, как у него уходит земля из-под ног. Иронично, что все это происходило на высоте в несколько тысяч метров над землей. — К тебе?! Да я сейчас друга могу потерять, понимаешь?! Или уже потерял? А, Арс? Он смотрел на него взглядом полным паники. Взглядом, в котором плескались непонимание («Да что я тебе такого сделал-то?!»), мольба («Откажись от своих слов, пожалуйста!») и злость («Ну вот зачем?! Зачем тебе постоянно нужно всё озвучивать и усложнять!») — Лучше, чтобы это была очередная твоя дебильная шутка, Арс! Я не понимаю, как ты вообще додумался, что это, блин, отличная идея, сообщить мне! МНЕ! об этом! — Тох, Шаст, Антон, Тоша, — перебивал его возмущение Арс извиняющимся, но строгим шепотом с учительскими интонациями. — Во-первых, тише, люди спят. Антон закрыл рот на полуслове. Они, не сговариваясь, синхронно осмотрелись по сторонам. Но Матвиенко и Позов впереди сопели с унисон, слегка похрапывая. Стас и Окси сзади также не шелохнулись под своими пледами. Справа, на ближайших рядах, люди также спали в разных неудобных позах. Никто, кажется, не заметил маленькой истерики. — Во-вторых, — продолжил спокойно Арсений, продолжая удерживать Антона за руку, — мне подумалось, что так будет честно по отношению, прежде всего, к тебе. Антон метнул в него укоризненный тяжелый взгляд. Арс извиняющееся улыбнулся. — Охренеть, блин, честно, — пробубнил Антон, будто бы успокоившись. Посмотрел на руку, накрывшую его ладонь, но ничего не сказал. — И что я должен теперь с этой твоей честностью делать? — Что хочешь, — спокойно пожал плечами Арсений. — Можешь ничего. Антон с сомнением посмотрел на коллегу, в глазах того было как будто безразличие. Но под ним Антон чувствовал еще что-то. Уверенность? Спокойствие? Веру в него? Антон снова набрал в грудь побольше воздуха для очередной тирады, чтобы перестать думать о том, что всё это может означать, как он запутался и еще больше запутывается, думая об этом всем одновременно, но тепло чужой ладони на его руке и успокаивало, и, одновременно, обжигало. Антон чувствовал, что его будто окатывают горячей и холодной водой по очереди. Он выдохнул набранный воздух и хмуро посмотрел на своего мучителя: — «Ничего» уже не получится! Я не знаю, что и думать! — брови снова взлетели вверх, в голосе сквозили умоляющие нотки. — Тише, Шаст, — Арсений суть сжал ладонь, — Повторюсь, ничего не изменится. Они замолчали. Шаст пыхтел и сверлил его возмущенным взглядом. Арсений устало вздохнул. Знал ли он, что так всё будет? Конечно, знал. И этот вариант развития событий еще не самый худший. Он перевел взгляд на плещущийся паникой светло-зеленый омут глаз напарника: — Давай попробую объяснить. — Да уж будь любезен, умник. А то я никак своим скудным умишком не пойму, как же мне теперь с этим существовать, — с некоторой долей агрессии буркнул Антон. — Ты своих друзей любишь? Ты же можешь сказать, что испытываешь теплые чувства к своим друзьям? Антон, внимательно смотрел на него, ощущая подвох. Арс всегда так делал. Он умело старался — и зачастую у него это получалось — убедить окружающих в своей правоте в крайне странной манере. Кажется, сам Арс называл это софистикой. И даже если ему не удавалось на словах через наводящие вопросы выбить из собеседника тот ответ, который ему был нужен, то он уводил разговор в такую сторону, что получалось, будто ты задним числом согласился с его доводами, соглашаясь совершенно с другими. И эти его манипуляции чаще всего срабатывали. Непонятно как, но срабатывали. Антон держал ушки востро, но ему было интересно, как же он выкрутится в этот раз. — Ну, допустим, люблю. Испытываю, конечно. — Вот, — убеждающе улыбнулся Арс. — И я испытываю. — Но друзья! Это же дружеские чувства! Не целовать же! Это другое! Арсений качнул неопределенно головой, одновременно и соглашаясь, и нет: — Но я же хочу друзей обнимать, например. Или пожимать руку при встрече. Некоторая доза тактильности всегда присутствует в любых отношениях… Антон подобрался. Он понял, к чему тот ведет. — Арс, ты меня не убедишь, что желание обнять друга и желание поцеловать друга — это схожие вещи. Арсений как-то коротко и сдавленно вздохнул. Они буравили друг друга взглядами, ведя молчаливую перепалку, понимая друг друга без слов и пытаясь переубедить собеседника. Антон облизал губы — эти их переглядки не были его сильной стороной. Арс всегда в них выигрывал. А ему обычно ничего не оставалось, кроме как утонуть в чужом взгляде, готовым как отражение подхватить и отзеркалить то, что он видел в глазах коллеги. Но сейчас он пытался удержаться на поверхности, изо всех сил нахмурив брови и концентрируясь на чувстве обиды. Арсений спокойно смотрел в ответ: «Шаст, ничего критического не произошло. Вдохни, подумай — и ты сам это увидишь. Ничего нового не появилось. Я просто обличил в слова то, что всегда было. Ты же сам этого когда-то от меня хотел. Давай, вспомни. Вдохни. Все точно будет хорошо, я обещаю», — и так по кругу много раз. Выждал момент, когда взгляд Антона чуть-чуть расфокусировался, а на лбу разгладились морщины, и отвел взгляд. Едва заметно кивнул. Натянуто коротко улыбнулся. И разжал пальцы на удерживающей Антона руке, показательно поднимая ладонь. Антон проводил внимательным взглядом этот жест. Что он означает? Арс отказывается от своих слов? Не будет его переубеждать? Он отпускает его и больше они не поднимут этот вопрос? Внутри клубились сомнения. Обида растворилась. На ее месте был воздух и качающие сознание сомнения. Арсений откинулся на спинку сидения — спокойный, но натянутый как тетива. Чуть вздернул подбородок. Прямая спина. Опустил плечи. Выдохнул. Вздохнул, не поворачивая головы. Вынул из уха второй наушник, протянул его владельцу, не поднимая на него взгляд. Поднял руки ладонями вверх, будто бы признавая поражение: — Ладно. Прости. Я слишком давлю. Если тебе будет так удобнее, то давай забудем. Антон забрал наушник и внимательно проводил этот жест сомневающимся взглядом. Не верилось, что Арсений так быстро сдался. — Давай, — примирительно буркнул Шаст, всё ещё сомневаясь. Он тоже откинулся на своем сидении, спрятав взгляд под козырьком кепки, боковым зрением, украдкой разглядывая напарника. Окинул взглядом линию подбородка, шею, кадык, линию ключицы, просматривающуюся под футболкой. Мысли путались. Арсений прикрыл глаза, засыпая. Или делая вид, что засыпает. Разговор так резко оборвался, что в голове у Антона образовалась звенящая пустота, наполненная лишь обрывками мыслей. Был ли разговор, или он на самом деле спит, и ему это приснилось? Антон поерзал, пытаясь устроиться поудобнее, вытягивая ноги между сидениями ряда спереди. Вздохнул. О сне теперь даже речи не было. Он крутил в ладони наушник, как будто надеясь или боясь, что Арсений откроет глаза и продолжит разговор. Он продолжал украдкой разглядывать его, пытаясь как будто высмотреть что-то иное, чужеродное или наоборот — привычное? Снова очертил профиль коллеги кротким взглядом из-под кепки: линия губ, нос, длинные ресницы, лоб, немного взъерошенные волосы. «Красивый? Ну, нормальный такой. Девочкам нравится». «Хотел бы я его поцеловать?» Чуть нервно дернулись пальцы. По спине пробежал нервный холодок. «Блядь, Антон, о чем ты вообще! Конечно, нет!» «А даже если и да. То, что дальше? Отношения? Встречаться начнем? Нет, не будет этого». «Все эти ненужные отношения приведут лишь к тому, что мы будем по-другому друг к другу относиться — это скажется на работе. И, как результат, рано или поздно мы начнем ругаться». «Нет, ничего хорошего из этого не выйдет, даже если бы можно было бы предположить, что что-то могло бы быть». Он фыркнул и четко для себя определил, что не чувствует ничего. Уверенно кивнул сам себе и возвел вокруг этого убеждения стены. Теперь, главное, не дать никому их поколебать. Бросил короткий взгляд на Арсения. И вдруг ему стало как-то безосновательно тоскливо. И жалко — его и себя. Только чьи это были эмоции? Его или Арсения? Даже под страхом смерти он не смог бы честно ответить. *** Антон грыз заусенцы и нервно крутил кольца на пальцах, поглядывая на напарника, который, как ни в чем не бывало, болтал с остальной командой и ел яичницу на завтрак в отеле, куда они только заселились. Чай Антона остывал в чашке перед ним, отражая его хмурый взгляд из-под неизменной кепки. Антон не снимал ее, будто пытаясь спрятаться не только от людей, но и от самого себя. Поспать в самолете так и не удалось. Арс был чертовски умен. Он все знал. И даже сейчас — Антон был уверен — Арс знает, о чем он сейчас думает. И что будет думать потом. И что скажет. Всю эту реакцию мог предугадать. Но все равно сделал ровно так, как ему было удобно. Но для чего? Арсению неважно было получить ответ или какое-то решение сейчас. Ему важно было вбросить. Важно было озвучить и сказать, чтобы освободить себя от бремени неопределенности. И заставить его, Антона, думать. Заставить шестеренки в его голове вращаться. Арсений не хочет ругаться с ним или портить отношения, это точно. Антон бы это почувствовал. А раз так, то не значит ли это то, что Арсений уверен, что между ними есть что-то больше, чем работа и дружба? Что Антон, на самом деле, к нему тоже чувствует что-то помимо этого?.. Антон мотнул головой, фыркнул и отвернулся, наблюдая в окно кафе за просыпающимся городом. Ему, в отличие от Попова признаваться себе в чем-то надобности не было. Он умел и любил счастливо жить в неведении. Стена самоубеждения осталась стоять нетронутая. *** Прошел концерт. Второй. Третий. Четвертый. Переезд из города в город. Гостиницы. Недосып. Километры дорог. Сотни людей. Миллионы шуток. Тысячи гигабайтов фотографий. Всё было как обычно. Арсений был такой же, как обычно. Антон в какой-то момент был абсолютно уверен, что разговор и признание ему просто приснились. Они даже с Арсом по своему обыкновению между концертами страдали ерундой и смеялись с каждой глупости. Ничего не изменилось. Вроде бы. Но иногда Антону всё же казалось, что во взгляде или в его отношении к нему у Арсения проскакивало что-то ранее незамеченное. Как будто какая-то осторожность, будто бы он немного выделял его. Но Антон, со свойственной ему простотой, отмахивался от этих предположений, пытаясь вести себя как раньше. И сам не заметил, что начинает гораздо больше уделять внимание напарнику. И подмечать детали. Губы. Тонкие, мужские. То, как он сжимает их, когда злится. Как растягивает в улыбке. Руки. Сильные, цепкие пальцы. Горячие — Антон ощущал их жар на сцене даже сквозь одежду. Жесты. То резкие и взрывные, то показательно пластичные. Как они временами зеркалят его собственные. Как он сам зеркалит жесты Арса, поймав настроение напарника. Взгляд. Проницательный. Всё видит, все подмечает, быстро соображает. Ничего не говорит. Всё запоминает и прячет внутрь. Смех. Антона всегда забавлял и радовал его смех. Но теперь он начал слышать тысячи его оттенков. И голос. Антон завороженно помечал, как красиво меняются обертона в, казалось бы, обычном разговоре. И, тем не менее, Арсений все гастроли был самим собой: ярким, скачущим, обжигающим, как дикий огонь. А Антон стал видеть и чувствовать то, чего не замечал раньше — как Арс во взгляде прячет свои тяжелые мысли. Но выдает только улыбку. Антон где-то глубоко внутри ощущал тяжесть чужих эмоций, ворочающихся в груди у напарника. После того разговора в самолете между ними как будто протянулась еще одна невидимая нить. «Сколько же ты хранишь у себя в голове?» — Почему-то грустно думал Антон. — «Сколько ты видишь? Сколько всего понимаешь?.. Хотел бы я знать…» Ему хотелось прикоснуться к виску коллеги, как волшебной палочкой в Гарри Поттере, и вытащить серебряной нитью всё мучающее и отягчающее, разделить с ним его тяжелые мысли. Он и сам не заметил, как стал зависать время от времени, погруженный в меланхолическую задумчивость. Как так вышло, что они с Арсением лучше других считывают друг друга и понимают? Ни с Позом, ни с Сереженькой-пироженкой у него не случалось такого безмолвного коннекта, когда не нужны слова — просто посмотреть в глаза. А иногда даже этого не нужно. Стоит подумать, и — второй подхватит, как будто мысли читает. Даже с Макаровым, с которым он провел невероятную кучу времени, на сцене никогда не получалось так. «Судьба?» «Годы тренировок?» «Дрессура уживания в первый год работы?» «Или чувства?..» Он прощупывал, сканировал собственные ощущения. Пытался украдкой разглядывать Арса, пока тот не видел. Представлять. Примерять разные ситуации «а что, если»… Какой была бы его жизнь без Арсения? Был бы он собой сейчас таким, не встреться они тогда на площадке? Смеялся бы он так искренне? Ответы Антону не нравились. *** — Антон? Ты в порядке? Антон очнулся, проморгался. На него строго смотрел Арс, поправляя свои цветастые очки. Они сидели в зале ожидания аэропорта. — У тебя взгляд на тысячу ярдов. Антон мотнул головой: — Да не, всё в порядке. Просто завис. — Точно? Не выспался? — Всё ок. Да, немного сплю на ходу. Антон дежурно улыбнулся, натянул кепку, которую последние пару минут крутил в руках. — Тебе воды взять? Может энергетик? Голос Арса был вроде бы совершенно обычным. Или нет. Или Антон сам себе дорисовывал воображаемое беспокойство в голосе. Он запутался. — Нет, спасибо. Арс пристально смотрел на него. Антон чувствовал его взгляд, блуждающий по кепке и подбородку, но не дернулся, продолжая смотреть в пол. Он чувствовал, как Арсений тянется сказать что-то, касаясь его своими мыслями как пальцами, но Антон упорно отворачивался и закрывался. В последние дни гастролей липким страхом его мучила мысль, что пусти он Арса ближе, то произойдет страшное. Непоправимое. И при этом сердце заходилось в ужасающем ритме. Неопределенность и ожидание чего-то разрывали его сознание. Чувства боролись с разумом. Антон, и правда, последние ночи очень плохо спал, пытаясь во всем разобраться. А в голове постоянно звучали слова тихим шепотом на фоне ровного гула турбин «Ты мне нравишься. Не как друг. Не только как друг». И это сводило с ума. «Хорошо, что Арс живет в Питере. Хорошо, что это был последний наш концерт и до ближайших съемок еще пара месяцев. Хорошо, что у меня много работы. Хорошо, что я ничего не чувствую. Я сильный». Мурашками по телу пробежал страх, отчаяние и еще какое-то тянущее тоскливое чувство, которое Антон сам себе не смог бы объяснить. — Шаст, ты точно ок? — теперь уже точно беспокойно переспросил Арс. — Да точно, точно, — улыбнулся из-под кепки тот. Арс кивнул, едва хмурясь. — Посидишь с вещами? Я в туалет. — Да, валяй. Арсений еще раз кивнул и направился куда-то вглубь аэропорта. Антон нервно выдохнул. Опять это странное напряжение. Такое бывало и раньше, когда они оставались наедине, но последнее время… Как будто появилось еще больше подтекстов: многоуровневые взгляды, слова и движение губ, жесты с намеками или без, в которых могло быть разное, а могло и не быть ничего. Антону казалось, что любые, даже бытовые фразы, между ними окрасились полутонами как бензиновая пленка на воде. Это напрягало. Он всегда мог почувствовать, что чувствует Арс, но последнее время он даже не был уверен, чьи это ощущения — его или собственные. Как будто у них были одни эмоции на двоих. Это ужасно сбивало с толку. И при этом его окутывала ужасная неловкость. Как будто в сложившейся картинке чего-то не хватало. Какого-то элемента… Точнее, элемент был, и Арс уже занес руку со своей деталью над пазлом, чтобы вложить его в картинку, а Антон не знал, что делать со своей половинкой последней детали. Он потер глаза. Да что же такое. В миллионный раз в голове крутились вопросы без ответа. Почему, черт возьми, не могло быть просто? Или на самом деле никогда и не было? И вдруг Арс прав в своей честности? А вдруг, если признать, то станет легче? А если ничего нет, и он все себе выдумывает? Просто слишком на этом концентрируется. Антон раздраженно стукнул кулаком по железной скамье, на которой сидел. Он даже слово «чувства» про себя стеснялся сказать по отношению к Арсению. Слабак. «А ну собрался! Кто здесь мужик? Просто возьми и определись! Это же не сложно!» Антон бросил взгляд на рюкзак Арсения. И снова закатил глаза, теряя всю уверенность: «Да епт. Не могу. Не понимаю». «Может всё-таки попробовать поговорить? Может, он объяснит…», — в который раз проскользнула спасительная мысль. Внутренне, он понимал, что всё и так понятно, что он просто хочет переложить ответственность за финальное решение на кого-то еще и не решать ничего самому. «Блин! Лучше бы все осталось, как раньше! Вот покоя ему не давала «недосказанность»! Жили же как-то раньше!» Антон фыркнул, злясь на себя, на Арсения, который все знал и зачем-то всё равно сделал так, как удобно ему. Выдохнул. «Ладно. С другой стороны, концерты же мы отыграли нормально, значит всё окей. Нет проблем. Можно же просто игнорировать его. И его дурацкое признание. Он ведь просто навязал мне его. Я не обязан что-то отвечать». Антон расслабленно откинулся на спинку сидения, снова загнав мысли на привычную колею и поймав тонкое ощущение как будто бы правильности. Так будет, может быть и нечестно, но зато он чувствовал себя комфортнее. Как будто бы. А сердце… Да подумаешь. Они смогут жить как раньше. Смогли же пережить гастроли. Возмущаться и злиться на Арсения было приятно и просто, трусливо пряча за этим всё остальное. Его действительно слегка подбешивало, что Арс навязывает ему свои взгляды и пытается подчинять своим условиям игры. Антон был уверен на сто сорок шесть процентов, что Арсу, в отличие от него, живется спокойно. Что он нашел ту самую грань, где нет сомнений, а есть спокойствие, в котором он каким-то непостижимом образом примирил в себе любовь к тонконогим томным барышням, к самому себе и… к Антону Шастуну. Вызывало ли это у Антона зависть? Еще какую. Хотел ли он поймать ту же грань? Он не был уверен. Ему казалось, что его и так не самый сильный мозг от такого количества принятий просто разорвется. Антон так не мог. У него вроде бы уже была девушка, которую он вроде как любил. Он был уверен, что на большее его чувств и сердца не хватит. То есть, конечно, были друзья, которых абсолютно искренне любил. И Арс был одним из них. Но даже среди его друзей Арс был особенным. Почему? Потому что он такой необычный? Потому что между ними сложилась та самая пресловутая химия, которую считывали все вокруг? Потому что Антон, чуть ли не единственный, кто мог понять его настроение, даже не глядя на него? Так не мог даже Матвиенко, хотя и знал Арса гораздо, гораздо, дольше. Антон потер глаза. Начинала болеть голова. Да что с ними не так вообще?! Почему с Макаром, с которым они были напарниками столько лет, сложились нормальные, панибратские отношения? Почему с Арсом у них другие отношения? Как это случилось? Слишком близкое тактильное взаимодействие? С Макаром было не меньше. Как и с Позом или Матвиенко… Его кольнула неприятная мысль: он ведь и сам часто засматривался на Арса, на его движения, повадки, жесты. Восхищался его талантом, вдохновленно пялясь, когда тот играл на сцене. Почему? Потому что тот был гипнотически привлекателен. Неужели Арс считал это как проявление интереса к нему? Неужели Антон сам виноват, спровоцировав его? А сам он что? Он же находит его объективно привлекательным. Что это значит? Арс ему нравится? Почему на Арса он смотрит иначе? Считает ли он его сексуально привлекательным мужчиной? Антон с усилием зажмурился до разноцветных пятен в глазах. Признаваться не хотелось. Он нахохлился, злясь на себя. Но надолго его не хватило. Он выдохнул и обреченно расслабился. Усталость от переездов и малого количества сна давали о себе знать. Открыл глаза, глядя в потолок. Не осталось сил даже думать. Не осталось сил сомневаться. Он лежал, разглядывал потолок аэропорта и усиленно игнорировал лезущие в голову мысли. А они крайне нагло занимали голову, зудя и убеждая, что, если даже он допускает мысль о привлекательности Арса как мужчины, то это всё неспроста. Он устало прикрыл глаза, признавая поражение. Грудь сковал неприятный холод. Неужели ничего не будет прежним? Лба коснулся холодный и мокрый пластик. Антон открыл глаза. Арсений держал на его лбу бутылку с холодной минералкой. Улыбнулся. За плечом маячили остальные члены их труппы. — Вставай, нас объявили. В самолете поспишь. Он подал руку. Антон с сомнением посмотрел на нее. Вот снова это ощущение, что Арс знает всё, о чем он тут размышлял. Или чувствует. Никаких секретов. Никак не спрятаться. Антон вздохнул, расписываясь под капитуляцией, уцепился за руку и встал. Арс улыбнулся, понимающе кивнул. И Антон внезапно подумал, что перед тем разговором Арс мучился размышлениями точно так же. Или нет? Это же Арсений. У него всё не так как у людей… Антон качнул головой. Он подумает об этом позже. Когда-нибудь. Не сейчас. Сейчас ему на себя мыслей не хватает. Они водрузили на себя свои сумки и отправились к гейту. Ноги были как будто ватные. — Будешь? — Арсений протянул ему бутылку воды, из которой только что отхлебнул. Антон автоматически принял ее, не поднимая взгляда. — Спасибо. Выпил, едва касаясь губами. Снова это ощущение. Между ними всегда что-то такое семейное, на кончиках пальцев. Больше, чем дружба, меньше, чем романтичная любовь. Иногда казалось, что они совершенно разные, и у них нет, и не могло быть точек соприкосновения, кроме работы. А иногда, что в мире нет другого такого человека, который бы понимал тебя так просто, без слов. Мог быть самым близким человеком, просто сидя молча рядом. И оставаться таким, находясь на тысячи километров. Или пропадать с радаров, не отзываясь на звонки. Так всё запутано. Антон залип, отстал и чуть не воткнулся в идущего впереди незнакомого мужика со спортивной сумкой. — Всё в порядке? — Арс незаметно оказался рядом, коснулся рукой плеча, возвращая Антона из его страны метаний. — Да, — выдохнул Антон, мотнув головой, сбрасывая сонливость. Арс будто бы хотел что-то сказать или спросить, но вместо этого тепло улыбнулся: — Тогда идем? Пора лететь домой. Биение сердца застряло комом в горле. Антон моргнул, резко кивнул, неловко скрывая глаза под кепкой. Самолет был полупустым. Они спокойно прошли к своим местам. Антон как будто бы всё решил про себя, но по кругу прокручивал в голове свои тяжелые сомнения, увязнув в них, как в омуте. Он мельком взглянул на Арса, который запихивал свою и его сумку в багажное отделение над головами. Его пронзила совершенно неуместная мысль: а если он исчезнет из его жизни, будет ли Антон жалеть о том, что когда-то не ответил на его чувства? А о том, чего он не сказал ему? И, возможно, не скажет уже никогда? До болезненных колик сжалось в сердце. Арсений был такой свой, домашний, родной. Смотрел на него слегка удивленно. — Ты чего завис, Шаст? Залезай к своему окну. Антон почувствовал нежность, разливающуюся по телу. Но снова спрятал смущение под кепкой. Буркнул что-то. Залез на сидение. Сразу уперся в мобильник. Нестерпимо хотелось обернуться, посмотреть в глаза и вновь и вновь утонуть в ледяном омуте. Горели щеки. Антон пытался успокоить эмоции, глядя в окно иллюминатора за тем, как уходит под крылом самолета сияющий вечерними огнями чужой город. *** Самолет набирал высоту. В салоне стало тихо. Люди погрузились в дрему или сидели, уткнувшись в мобильные девайсы. Антон, подперев подбородок рукой, печально смотрел на серую пелену облаков, сквозь которую пробирался самолет. Ему было спокойно и беспокойно одновременно. Но он так устал волноваться, что решил плыть по течению и ничего не решать. По крайней мере, сейчас. Вот прилетят, вот окажется он дома… Они поднялись над плотным слоем облаков, и внезапно весь салон залило красно-оранжевым светом. Над бескрайним покрывалом облаков пламенел закат. Все мысли разом вышибло из головы. Антон инстинктивно подался вперед, прилипая к стеклу и пытаясь разглядеть как можно больше природной красоты. Он смотрел во все глаза, испытывая немое восхищение. Сердце билось как бешеное. Он почувствовал, как навалился на его плечо Арсений, который тоже смотрел в иллюминатор. Антон надеялся, что не очень заметно, как горят его уши. Он повернул голову. Лицо Арсения оказалось ближе, чем он рассчитывал. Выдохнул, как будто из него выпустили воздух. Щеки пылали. Он никак не мог отвести взгляд. — Красивый закат, — улыбнувшись, тихо сказал Арс, не отвлекаясь от зрелища за окном и навалившись на напарника. Щеку обожгло теплом чужой щеки от еле заметного касания. Антон едва дернулся, повернул голову, чтобы поймать чужой взгляд. В глазах отражались солнце и закатное небо, окрашивая радужку глаз в несуществующие, потусторонние цвета. Завороженный Антон сглотнул, облизывая пересохшие вмиг губы. В нем бурлил шторм эмоций, который он был не в силах облачить в слова или хоть какие-то более-менее понятные интонации. Уперся взглядом в распахнутые в немом восторге глаза напротив. Арс отвлекся от заката, смотря в так же окрашенные пламенем светила глаза. Антон тонул и одновременно ощущал кристальную чистоту сознания. Он, будто их самолет, вынырнул из серой пелены сомнений в бесконечное небо, раскрашенное ярким солнцем. Смущение перерастало в уверенность. Страх холодом пробежался по позвоночнику, морозом схватил пятки… и исчез, оставив на память лишь легкое головокружение и мурашки по телу. Ему казалось, что остановилось время. Что вокруг есть только их дыхание и закат, отражающийся в радужке. «Ты всё знал». «Знал с самого начала, говоря мне не про себя, а про то, чего ты от меня хочешь». Глаза. Губы. Снова глаза. «Знал лучше меня, что я прячу внутри». Как же всё стало кристально понятно. Антон чувствовал то самое щекочущее ощущение, как будто перед прыжком в холодную воду. Было страшно, но он понимал, что все правильно. Во взгляде Арса как будто бы бродил незаданный вопрос-одобрение «Ты точно решил? Все будет хорошо, но я хочу, чтобы ты принял это решение сам». Антон вздохом-взглядом отвечал короткое «да». Арс медленно вдохнул, внимательно глядя в глаза, и, будто решив что-то про себя, улыбнулся. — Красивый, — прошептал Антон. Взгляд его медленно сполз к губам. Исчезли все звуки. Всё вокруг затопило ярко оранжевым светом заката. Губы поцелуем коснулись губ. Арс, не открывая глаза и не разрывая поцелуй, быстрым движением снял с него кепку и прикрыл их лица от возможных зрителей. Арсений отстранился и улыбнулся. Антон улыбнулся в ответ, неистово краснея в тон алеющим под закатом облакам. Арс, довольный собой, нахлобучил ему обратно на макушку кепку, закрывая козырьком ему лицо. И сел обратно на свое место, не переставая улыбаться. Антон продолжил краснеть, облизывать губы, глупо улыбаться и смотреть в закатный горизонт. И всё было хорошо. И всё понятно без слов.