Похититель трупов

      Всё началось с бессонницы…       Она настигла меня, как шторм — сгущалась понемногу, а потом обрушилась в полную силу. Дальше был только водоворот… Всё густело мало-помалу: мой недуг, мои убеждения. И помрачение не заставило себя ждать. Стабильность покинула меня, как ненормального, потому что всё, о чём я мог думать — это сущность мира и простота, которая присуща ему по его сути. Небытие и жизнь, воздух и деньги, вода и дым. С самого детства мне было до тошноты противно осознавать, что ценности этого гнилого мира не совпадают с моими собственными.       Шли годы, я рос. Рос на собственных мрачных мыслях, подпитывался ими, как бес — а потом наступила зрелость. Пора, в которую всем вокруг что-то надо. Учителям жизни — дисциплинированности в бумажной волоките, родителям — послушания моральным нормам. Это одно и то же? Конечно, одно. Друзья могли бы желать от меня только внимания — благословение для меня, грешного, вообще-то. Но их не стало так же скоро, как учителей и предков — все уходят, так или иначе. «Ничто не вечно под луной» — так говорил какой-то умный римлянин, так писалось в Библии. Как ни прискорбно…       Теперь я открываю глаза и не могу понять, спал я или нет. За окном сумрак — ночь сгущается. Сейчас мне, измождённому, ничего не стоит подняться и прошествовать к растрескавшейся раковине в том доме, где я обитаю. Почистить зубы: потому что нет ничего важнее чистоты тела. Причесать короткие чёрные волосы: следует быть аккуратным, потому что это ведёт к порядку. Впечататься пальцами в худые щёки: только для того, чтобы лишний раз ощутить голод и непреклонную недостаточность. Поесть бы, да ноги ведут не туда.       На мне неприглядный костюм-тройка — джинсы, свитер и куртка. Я выхожу из дома и выгляжу, как примерный горожанин. Этот город маленький, ещё поменьше — и был бы деревней. А в мыслях я в мегаполисе: от недостатка энергии перед глазами мелькают искры и пространство плывёт, будто плавится, но ноги мои не шатаются и не дрожат. И иду. Меня ждёт мой долг.       То, что мне противна система, не значит, что у меня нет своих ценностей и идеалов. Они есть. А из них рождаются стремления: очистить, сделать проще, подвести под черту первозданности. Я это могу и я это делаю. И сегодня всё повторится.       Когда мои руки хватаются за черенок лопаты, качественной, ладно смастерённой, я чувствую, как меня переполняет новая решимость: её и в обычные дни вполне достаточно, но и теперь нет ничего лучше, чем снова браться за дело. Очищать, возрождать, созидать.       Это созидание — совсем не такое, какое делает женщина своим чревом. Это лепка собственного идеала. Наглядный пример глобального очищения: с каждым трупом, что я погашаю, этот мир становится чуть правильнее, а значит, движется к своему первозданному облику. Всё, что было до человечества — неомрачённое разумом ничто, и давать жизнь мёртвым — всё равно, что двигаться в обратном направлении, к истокам. Было ничто — стало всё, была жизнь — стало небытие. Всё одно.       Когда отец поднимал руку на матушку, я чувствовал, что моя душа становится липкой. Каждый её сдавленный крик делал мои чувства более вязкими. Когда за стенами комнатки, в которой я жил, становилось тихо, липкость и вязкость сменялась на жуть. Я был взращён в жути — и этого у меня не отнять.       Потом наступили ночи, в которые я разучился спать. Вместо сновидений были луны: полные и пустые, месяцы и половины лунных дисков. Они давали мне силу, и иногда я будто бы слышал шёпот… Не от лун, а отовсюду. Я не помню, какие фразы вторгались в мои уши с тем шёпотом — остались только обрывки, слова: пустота, первозданность, наитие. Они тоже одинаковы.       Сейчас это три моих первейших постулата. Когда острие лопаты вонзается в утоптанную, поросшую жухлой осенней травой почву, я чувствую готовность. Когда моего роста становится мало для того, чтобы копать стоя на земле, я опускаюсь в яму. Опускаюсь всё ниже. С каждым годом — всё ниже.       Сегодня это кладбище. Самый банальный вариант из возможных. Бывают реки с распухшими безглазыми уродами. Бывают места крушения поездов и других наземных машин. Но кладбища особенно противны — и особенно успокоительны. Здесь нет никого, кто может воспротивиться моему долгу, и я работаю методично, уверенно, тихо — как заведено.       По трупу на ночь — оптимальный вариант. Так меня не валит с ног усталость и не примешивается к ней пустота от недостатка сна. Я убираю толщу земли с погребённых тел, а когда полотно лопаты гулко ударяется о крышку гроба, я расчищаю себе путь к следующему шагу. Меня освещает луна, и почему-то в эту ночь я, глядя себе под ноги, забыл, растущая она или убывающая. Эта луна над кладбищем — совсем такая же, как в те ночи, когда кричала матушка. Я умер тогда, и местом моего отрешения стала моя старая детская комнатка — последнее, что в этой жизни я пожелал называть своим.       Минутами позже я стою над глубокой могилой и разглядываю, как её стенки и засохшая трава над нею освещаются оранжевым огнём. Хладный труп на время становится горячим и горящим, и это, я уверен, последние минуты оживления, которые может дать ему этот мир. Значит, я снова справился со своим долгом — сделал мир чище. Избавил его от нескольких килограмм гнилья некогда живой плоти — планета стала на шаг ближе к своему первозданному облику.       Этот труп такой же, как первый, который я заставил исчезнуть с лица земли. Первый был никем, все остальные стали весомыми. Его труп был ничтожен и жалок — может быть, и не стоило начинать это ремесло таким отвратительным путём. Уж лучше бы первым стал кто-то незнакомый: это тоже ведёт к чистоте. Ведь когда не знаешь, на кого поднимаешь руку, пустота в душе шире и крепче.       Но всем им надлежит сгорать. Ведь нет ничего чище праха: он бесплоден, а значит — первозданен.       В эту ночь меня никто не заметит так же, как и во все прошлые и будущие. Я пуст, а пустота неуловима — ведь она тоже первозданна.       Спустя неделю я наконец засыпаю: в новолуния ко мне всегда приходит сон. Возможно, потому что в такие ночи у полушария этой планеты нет ни искры небесной подпитки, и всё, что я могу — это притихнуть на несколько часов. Благодатный сон… плодотворная ночь.       Покушаясь на мёртвых, я покушаюсь на живых — я грешен, и я принял это как данность. А когда я сгину под светом самой яркой полной луны за историю мироздания, это будет моим наказанием. И тогда, быть может, я заслужу своё прощение — или буду гнить так же, как те, кого я избавил от цепей земного существования. Один Бог знает, что такое ад и где его можно сыскать: но эту планету уже постиг её ад, и ей это тоже поделом.