ДУРНАЯ

***

            "Она улыбалась мне, а я смотрела на нее и видела,             что она — настоящая, совсем не такая, как миссис Поррит.             Хелена улыбалась не для того, чтобы быть хорошей и             обеспечить себе билетик в рай."             Мартин Мюррей. Как сделать птицу       На улице темнота наступает медленно и гнетуще, но очень рано. За осень начинаешь забывать настоящий цвет неба, настоящую текстуру облаков, настоящую яркость самого большого фонарика в мире. Всё может быть серое, траурное и плачущее, когда кажется, что вот-вот закапает с туч вода, но дождь всё никак не начинается — почти всегда это действует на нервы, выматывает их и усыпляет даже самых бодрых.       Всё может быть синее — тонкие облака, будто случайно размазанные по высокому полотну небесной скатерти белила, плывут быстро, подгоняемые ревущим, гудящим в щелях окон и дверей ветром.       Всё может быть белое, затянутое пуховым одеялом — тёплым и душным — заставляющее втягивать воздух всей грудью в страхе задохнуться, согревающее спокойным статичным пейзажем заслонённого облаками неба, забывшего, что оно небо. В такие дни ты забываешь, что солнце существует, что такой концепт, как источник света и тепла где-то вверху реален как факт, как данность, о которой пишут детские книжки. Кажется, что эта теплота идёт изнутри, всё ей пропитано, даже некогда холодный металл, обжигающий разгорячённую кожу.       Сегодня небо другое. Будто лето вспомнило, что ушло, не попрощавшись, и забежало буквально на денёк, чтобы виновато отдать последние лирически спокойные вечера. Красный свет уходящего солнца скрывается меж прорезей Расчёсочных зубьев. Заляпанные окна, украшенные местами белыми пятнами от братьев наших летающих, просачивают оранжевые полоски света, в которых светятся частички пыли.       — Мда-а... — Госпожа подпирает руку щекой, монотонно провожая взглядом падающую в сторону чёрную фигурку слона, — Навела ты мне здесь смуту...       — Не расстраивайся, мы с тобой сто лет в шахматы не играли. Я сама не понимаю, что делаю.       Стук деревянных бойцов на пыльном клетчатом поле войны. Рука Госпожи тянется отряхнуть сигаретный пепел в красивую чёрную тару. В нескрываемом самодовольстве Дурная улыбается и поднимает глаза на противника — крашеную блондинку в синих очках в тонкой оправе. Чёрные стрелки и красные тени — её рук дело. С помадой Дурная справляется сама и с собственными. Периодически отмахиваясь от дыма, обе сидят на кровати Француженки. Бывшая кровать Хаски.       — Француженка не обидится, что я её кровать пачкаю сапогами?       Госпожа пожимает плечами:       — Ей не обязательно знать. Только если ты ей скажешь.       — Знаешь, мне никогда не нравились клички вашей комнаты.       — Тебе в принципе никогда не нравилась наша комната, — Госпожа виновато улыбается, будто она и есть причина этой нелюбви Дурной к тридцать первой комнате. Тридцать первую в принципе не любит никто из жителей Дома, кроме взрослых. Слепые к простой истине учителя, воспитатели и в особенности директор благоухают над девочками тридцать первой, как над самыми активными и прилежными. Ни мальчики, ни девочки, ни Девчачья не в восторге от населения этой одной единственной комнаты. Говорят, что там собрались самые противные из змей, самые надоедливые и криводушные ведьмы всего третьего этажа. "Тебе бы в тридцать первую" стало местным оскорблением. Правда кто-то украдкой молчит о всеобщем презрении к Змеиному Гнезду, а кто-то Дурная.       — Нет, я серьёзно, ты только подумай! Француженка, Волчица... — Дурной стало трудно вспоминать примеры слишком красивых кличек любимчиков девчачьей — Кто такие клички вообще даёт?!       — Не знаю... Гномиха и Партизан звучат вполне нормально, мне кажется. Тебе хочется, чтобы здесь клички были обиднее?       Дурная хмурится, будто её оскорбили. Уставившись в никуда, она думает о том, как перестать выглядеть здесь самой ворчливой.       — Тебе же тут самой не нравится, чего защищать этих бедолаг?       — А я никого и не защищаю.        Дурная вздыхает. Шея под кожаным ошейником с шипами вспотела, плечо ноет от перегруза, вызванного единственным протезом, который у безрукой хватило желания надеть.       Ловушка из трёх пешек перед королём продержалась до самого конца игры, чёрные не могут никак к ней подойти. Единственный приём, который за всё это время Дурная выучила и использует. Белый конь просчитывает своё положение для уничтожения вражеского правителя без своей охраны и свиты. Не заслуга ума, а чистого случая. Так Дурная в шахматы только и умеет играть. Выучила, как фигуры могут ходить, а дальше дело импровизации. Одно из малых мест в её жизни, где она пускает всё на самотёк. Ловец Снов качается у двухъярусной кровати, с потолка свисают сухие листья на нитках. "Они там продержатся недолго", подумала вожачка. Один она уже как-то оторвала и забрала с собой, как сувенир из самого опасного места в Доме. Заскучав, она широко зевает. Так она может делать только в родной, спокойной компании.       — Хочешь спать? — почти по-матерински интересуется Госпожа.       — Ловец Снов.       — Что? — недоумевая переспрашивает.       Дурная показывает железной иголкой вместо пальца на самодельную вязанную из разноцветного мулине мандалу со свисающими с неё перьями:       — Из-за него хочу. И зачем такую атмосферу создавать в комнате?       Госпожа молчаливо улыбается, завесив чёрные глаза длинными тёмными ресницами.       К постоянному ворчанью Дурной Госпожа уже сколько лет, как привыкла. Рассматривая свою лучшую подругу, Дурная всегда находит что-то новое. Даже в никогда не меняющемся выражении лица. Улыбчивом и неконфликтном. Как бы она не пыталась при остальных соответствовать своей строгой волной кличке, Дурная помнит всё. Все случаи, когда она заступалась за Госпожу-колясницу, была её правой и левой рукой при отсутствии своих же, была её волей и голосом. От Дурной отвернулись все, но не она. Хотя могла бы. И Дурная в вечном долгу перед своей спасительницей.       А ведь она была спортсменкой.       Дурной тогда не было в её жизни. Но она правда была. Удивительный феномен. Что кто-то может кем-то быть в наружности. Дурная тоже была. Но кем?       — Может радио включим? — Дурная явно потеряла к уже заведомо выигранной партии в шахматы интерес, — А то в тишине сидим.       — Включи, если хочешь, — с привычным безразличием пожимает плечами.       Пока Дурная настраивает радио на единственную выученную станцию, Госпожа подбирает слова для разговора.       — А как там у тебя дела в этой твоей стае?       — "Этой твоей"... Ну, услужила. — не дождавшись свойственного Госпоже виноватого хмыка она продолжила, — У нас всё нормально. Знаешь же, что новенькую к нам заселили?       — А кто не знает? Я её даже видела.       — Зашуганная по виду, да?       Госпожа засмеялась охрипшим от затяжки голосом и активно закивала. "Я уже испугалась, что её успели травмировать наши парни".       — Я её пока плохо знаю. Но ей уже без моего ведома дали кличку. Ветка.       — Вполне.       — Да, ей подходит. Из-за проблем со спиной вся какая-то деревянная. Визуальный сканер мне это говорит.       Вытаращив глаза Дурная тычет в них двумя иглами.       — Это то, из-за чего её так окрестили?       — Да чёрт эту Тараканиху знает.       Дурная, будто от досады, что упустила возможность побыть крёстной, отвернулась в стену. Сейчас она увешана записочками и фотографиями. Под ней всё ещё блестит зелёная краска. Красивый лесной орнамент из листьев папоротника и рябины. Дурная молчит, Госпожа тоже. Все знают, кому это молчание посвящено. Её не стало в прошлом году. Наверное, это и было в голове у Госпожи всё это время, когда они сидели на этой кровати. Поэтому она спросила про новенькую. Дому надо было восстановить утрату, тем более такую тяжёлую. Из Дома в прошлом году не вытащили кирпич, от него оторвали кусок. И каждый это почувствовал. Кроме девушек тридцать первой. В тридцать первой нет души. Так взять и завесить, стереть, сжечь, уничтожить человека, память о нас покинувшей. Бездушные сволочи.       Ни тени этой злости на всегда хмуром лице вожачки не промелькнуло, но Госпожа почувствовала.       — А как у вас там дела с Монахом?       Не отрывая тупо застывших на одной точке глаз, Дурная тронуто улыбнулась.       — Да всё как обычно. Даже не ссорились пока что.       Пауза, Дурная отвлекается от столь интересного ничто, которое она так внимательно рассматривала, и натыкается на уже удобно устроившуюся Госпожу. Она положила щёку на ладонь и с огоньком интереса смотрит на неё, горячо внимая. Из-за её неудач с мальчиками, самые долгие отношения в Доме для неё это лучше всякой книги или кассеты с мелодрамой. Дурная наконец расслабляется, усмехнувшись и прильнув всей спиной и макушкой к стене со спрятанным под испачканными листками бумаги Лесом.       — Ну, мы недавно с ним нашли кассету Основного инстинкта, украли у его одногруппников орешки и устроили киновечер...

***