Тепло твоих рук

Тепло твоих рук как стакан глинтвейна посреди зимней морозной тоски. Не то что Рику часто бывает тепло. Обычно он выбирает другой способ согреться. Бутылка спиртного не верещит, когда её вытаскиваешь из кармана в три часа ночи, потому что она, блядь, понадобилась. У неё нет сразу двух матерей, домашней и космической, которые одинаково не будут рады узнать что-то странное о своём отце. Он, блядь, не её грёбаный дедушка. Алкоголь согревает кровь, успокаивает абстинентную жажду — ненадолго. Утихомиривает другую жажду, от которой иначе некуда деться. Но иногда ему везёт. Иногда его, избитого до потери сознания, берут под руку или подставляют плечо, помогая доползти до тарелки. Иногда, во время встречи с неизвестной опасностью, его ладонь сжимают маленькие, переклеенные пластырями пальцы — будто это не он приволок их в логово к монстру. Пару раз, валяясь на заднем сиденье или на полу в собственном гараже, он чувствовал прикосновение к своим волосам — но был в достаточном невменозе, чтобы не отличать реальность от галлюцинации или сна. Когда он трезв и их руки так близко, разделённые парой дюймов диванной обивки, ему так охота дотронуться до нежной горячей кожи — но он не двигается, ибо слишком велика цена. Твоё сердце — маленький уголёк, о который можно обжечься, если взять его в руки. Морти вотрёт Рику в лицо своё мнение о его характере и вредных привычках, но стоит кому-то другому напасть на его дедушку — Морти сгрызёт ему горло. Рик не знает, сколько места отведено ему в этом маленьком трепыхающемся комке мышц — но знает его ритм с точностью до миллисекунды. И знает, что пока он жив, он не даст ему остановиться. Тепло твоих глаз как хороший косяк после сотни тюремных ночей. Рик перепробовал всё: ни в одной из вселенных нет наркотика, который он не испытал на себе. Он знает, где взять длинный кайф, где взять быстрый кайф и где взять кайф, который не оставляет меток в крови. Но ни один, ни один, блядь, из кайфов не сравнится с чистейшим, кристальным, райским блаженством, в которое он попадает, словив улыбку своего мальчишки. Кишки, вываливающиеся из живота, перебитая печень и долбаный ПТСР стоят её одной: усталой, измученной, которую Морти дарит ему по дороге домой, после того, как в который раз помог ему наебать врагов — ну или самого себя, это как повезёт. Похабные шутки тоже имеют успех, а попытки сдержать смех и краснеющие от стыда щёки добавляют его кайфу оттенков — поэтому Рик не скупится на шутки и делает их как можно похабней. Но самое ценное — та лёгкая, нежная улыбка, которая трогает губы Морти, когда его дед делает что-то хорошее. Когда он признаёт перед всей семьёй, что облажался, передумывает устраивать апокалипсис или просит у кого-то прощения. Поэтому Рик редко бывает хорошим — чтобы не приторчаться. И потому что знает — ценится то, что встречается редко. Аскеты и праведники не получают таких улыбок, а раскаивающиеся мудаки — получите-распишитесь. Как и почти все наркотики, его любимый кайф изначально служил его лекарством — а теперь его ничто не излечит. Твой маленький тихий голос — будто колыбельная, которую мать поёт своему животу по дороге к родильной палате. Обычно Морти верещит как голодный хорёк, сокрушаясь о своей тяжкой доле или проклиная виновника своих бедствий. Но Рик помнит несколько раз, если, конечно, это тоже не глюк, когда, вкатив ему укол обезбола или кровоостанавливающего, Морти кудахтал над ним, словно курица над разбитым яйцом. «Рик, держись, всё будет в порядке, держись, пожалуйста, не умирай» — будто слова волшебным образом усилят действие его сайфайных примочек и поставят его на ноги за мгновение. «Я люблю тебя» — услышал он однажды сквозь боль и агонию, а потом его руки крепко сжали и, кажется, даже погладили. Не то чтобы ему резко стало легче. Но он вспоминает об этом каждый раз перед тем, как упиться вусмерть — где-нибудь за три пизды, в соседней галактике, в одиночестве. Твои слёзы — как удар хлыста по спине, сладкий и обжигающий. Когда Морти плачет из-за его провокаций — будь то «криворукий еблан» или некая сложная сюжетная конструкция, в итоге которой Морти оказывается по уши в собственном дерьмишке — он ненавидит себя. Но тем острее восторг, покалывающий кончики пальцев, оттого что Морти не всё равно. С ним что-то не так — да вообще всё не так, если по чесноку. Но и Морти не отстаёт, судя по тому, как он теряет всю свою показную независимость, стоит оставить его за бортом. Готов ли он терпеть ради Рика его дерьмо, или же он попросту влюбился в боль, совсем как его дедушка, с той разницей, что они находятся по разные её стороны? Оба варианта дерьмовые, но Рик предпочёл бы второй. Есть ещё третий — но он слишком много лет вёл себя плохо и не заслужил подарка от Санты. В любом случае — слёзы Морти только его. Если кто-то чужой — в его системе причинения боли и отдачи все чужие, кроме них двоих, ну и Бет, которая может лупить своих детей сколько ей вздумается — посмеет забрать их себе — Рик устроит ему ад на земле. Даже если это будет тот, другой — настоящий. Он не самый Рикнутый Рик — но он найдёт способ. Он оставит себе то, что принадлежит ему. Если, конечно, Морти захочет, чтобы его оставили. Если поехавший мудила не передумает и не поманит его за собой — в настоящие дедовнуковские приключения. Ты белый пушистый цветок, выросший над пропастью, случайно укоренившись в потрескавшейся, безжизненной скале. Когда Морти требует от него признания в любви и уважении, Рик молчит — потому что он терпеть не может врать, хоть и делает это с блеском, как и всё, за что берётся. Он признаётся, потому что единственный способ получить то, что ему нужно — пиздёж. Любовь и уважение и рядом не стояли с тем, что он испытывает. Какое, к чёрту, уважение, если всё, чего он хочет — разложить своего внука на первой попавшейся поверхности и драть до звёзд в глазах и сорванного голоса? Какая, к хуям, любовь, если всё, что он чувствует — ненависть к недомерку, который подарил ему эту грёбаную зависимость?.. Ненависть вплоть до желания уничтожить, вырвать с корнем, отбросить подальше эту лютую похоть — своё помешательство. Он никогда ничего так не хотел — даже смерти. Понравится ли Морти такая искренность? Наивность его внука стремится к бесконечности — и Рик никогда не разочаруется в нём.