Как к хворосту факел

Когда Вилбур вывалился из апартаментов, он уткнулся прямо в руки Шлатту. Для Шлатта это стало последним подтверждением того, что что-то было очень серьёзно не так. Вилбур отчетливо знал, что Шлатт не выносил прикосновений; но он просто упал ему в руки, цепляясь за Шлатта так, словно он был последней вещью, оставшейся в этом мире. Кожа Шлатта скорчилась от чуждого ему ощущения, но он позволил Вилбуру рассыпа́ться на кусочки в близости от его тела. Он позволил себе стать ему якорем. Это успокоило Вилбура; но это, как ни странно, успокоило и Шлатта, которого всё ещё колотило от сообщений Вилбура тридцать минут тому назад. «эй, вот моя геолокация, я думаю, я в опасности здесь». И едва ли минутой позже, болезненное отчаяние затопило его экран: «мне нужно чтобы ты забрал меня. пожалуйста забери меня. я сделаю всё что угодно. мой телефон вот-вот умрёт». Шлатт был занят и немного пьян; явно не в состоянии ехать в незнакомый район города в двадцати минутах отсюда. Но всё это стало неважным, когда он увидел отчаяние в сообщениях Вилбура; отчаянное желание сбежать. А теперь его руки, руки Вилбура, тряслись и сжимали спину шлаттовской толстовки. На дворе был февраль — разгар зимы; но на Вилбуре не было ничего, кроме легкой фланелевой рубашки (чужой), серых домашних штанов, а под этим всем — тоненькой майки-безрукавки. Он был всё в тех же кроссовках, в которых Шлатт увидел его впервые; их подошвы понемногу отслаивались. А теперь его плечи тоже тряслись. Всё его тело дрожало, точно его всего переломало в груди. Шлатт водил рукой ему по спине, пытаясь проявить ласку и успокоить его; но пристально удерживал взгляд на двери апартаментов, на случай если кто-то захотел бы выйти за ним следом. Он хотел спросить, в порядке ли Вилбур, но догадался, как жестоко это прозвучит. Поэтому он сказал: — Пойдём в машину. Вилбур уселся на сиденье и подтянул колени к груди. Он дрожал так, словно вот-вот заплачет, но его глаза были абсолютно сухи. Пока они ехали, перед фарами машины простилались тёмные и пустые улицы: это был опасный, плохой район. Наконец, Вилбур прервал тишину, пытаясь и проваливаясь в полушутливом тоне: — Ты, м. Хочешь принять кокаин? Шлатт не отвернулся от дороги. — Прошу прощения? — Тот парень дал мне кокс. Бесплатно. — Я не хочу ничего принимать. — твёрдо сказал Шлатт. Кусочки паззла быстро собирались воедино, пока он прикидывал, что на самом деле может значить «бесплатно». Картина, которая выстраивалась у него в мозгу, совсем ему не понравилась. Желудок тяжело потянуло вниз. Без особой надежды, Шлатт попытался предложить: — Ты… Тебе что-нибудь нужно? Хочешь, я отвезу тебя в полицию? Или в больницу, или, может, ещё куда-нибудь? — Отвези меня домой. — сказал Вилбур, — И не говори об этом ни слова, никому и никогда. — Хорошо. Долгую минуту Вилбур молчал. — И я хочу — мне нужно, чтобы ты знал, что я не хотел этого. — Я знаю. — Я даже думать об этом не хочу. — Я знаю. — Я такой тупой, блять. — сказал Вилбур. Он наклонил голову на сиденье и горько рассмеялся, — Я такой идиот. И такой — и такой тупой, бля. Они свернули на шоссе в полнейшей тишине, и только тогда глаза Вилбура стали большими и влажными, а его плечи затряслись от ядерной смеси всхлипов, смеха и шока. Его трясущееся дыхание было единственным звуком в тихой и темной машине, пока наконец Шлатт не завернул на парковку общежития и не спросил тихо: — Хочешь сегодня остаться на ночь? Глаза у Вилбура были опухшие и красные. — Пожалуйста. Пока Вилбур мылся, Шлатт изо всех сил попытался прибраться. Вилбур вылез из душа спустя час, весь ярко-розовый от пара. С его волос капала вода. Он без стыда зарылся в ящик Шлатта, вытянул себе чужой одежды, висевшей на нем мешками, и забрался в кровать Шлатта, как в свою. — Фильм? — попытался спросить Шлатт. — Без разницы. — Хочешь заказать еду? — Думаю, меня вырвет, если я попробую ее съесть. Шлатт поборол нужду ткнуть в Вилбура одним из своих прозвищ, которые он придумывал для него, и спросил спокойно: — Будешь спать? — Я не смогу. — признался Вилбур, — Ты знаешь, во мне так много всего понамешано! — он рассмеялся, будто это была шутка, но его глаза опять намокли. Шлатт решил, что он наверняка будет наблюдать эти жуткие глубинные позывы разрыдаться всю ночь. Он поставил на экране какой-то случайный фильм, и проигнорировал тот факт, что Вилбур совсем не следил за сюжетом. Вилбур приник к его плечу и под одеялом просунул руку, чтобы обнять его живот. Кожа Шлатта начала противно зудеть от касаний. Ему хотелось отпихнуть Вилбура от себя, но Вилбур всё ещё жался к нему так, точно Шлатт был его единственным якорем в холодном, темном море. Спустя несколько часов нервного сна Шлатт дёрнулся и проснулся. Глаза Вилбура были красные и всё ещё открыты: он не проспал ни секунды. Солнце просунуло пальцы в старые жалюзи, чёрное ночное небо слезало, как старая краска. На лбу Вилбура выступил пот, хотя температура в комнате держалась на отметке в шестьдесят пять градусов, а на улице был мороз. Шлатта пробило странным желанием что-то сказать, но он не нашел слов поддержки. Когда Вилбур поцеловал его в плечо, затем в шею и, наконец, в макушку, прижимая его к себе так, как будто он хотел вылезти из своей кожи и залезть в его, Шлатт снова тоже ничего не сказал.

* * *

Шлатт выбрал не говорить о той ночи, если Вилбур первым о ней не заговорит. Вилбур не заговорил, и жизнь двинулась своим чередом. Мир продолжил вращаться, и спустя неделю какая-то часть шлаттовского мозга всерьёз поверила, что этой ночи, может быть, вообще не случалось. Должно быть, он просто выдумал себе это невесёлое приключение. Не было этого сумасшедшего отчаяния, не было полупьяной двадцатиминутной поездки для того, чтобы забрать Вилбура; да и вся эта ночь была мыльным злым кошмаром, который зачем-то притворился болезненным воспоминанием. Вот только это не было сном, потому что Вилбур изменился. Они были друзьями еще с начала первого курса, и теперь, на середине третьего, Шлатт чутко реагировал на любое изменение в характере Вилбура. Например, Вилбур всегда был импульсивным. Но сейчас его импульсивность переходила какие-то совершенно новые грани. Он стал более отчаянным. Более требовательным. Более готовым к боли. Он рассказал об этом Шлатту, пока они жевали мексиканскую еду, запершись в кабинете, из которого они выгнали трех человек. — Я думаю, это весело. — сказал он легко, — Ощущается прикольно. — Это мазохизм. — проинформировал его Шлатт. Вилбур расплылся в улыбке. — Ага. — он оторвал кусочек кесадильи и слизнул масло с пальцев, — Ну так вот. Ты сделаешь мне больно? — Почему я? — Потому что мне нравится, когда ты зовешь меня деткой. — сказал Вилбур честно, — А я считаю тебя горячим. Я думаю, мне бы понравилось, если бы ты причинил мне боль. Я думаю об этом иногда, но сказал только сейчас. — Спроси это ещё раз, когда я буду пьяный. — предложил Шлатт вместо того, чтобы сказать что-то более рисковое, что только раздразнило бы этот неясный голод, от которого Вилбур страдал. Вилбур надулся. — Да ну. Так не интересно. — Ага, ага. Я известен своей скучностью. — Но ты бы сделал это. — сказал Вилбур, наблюдая, как Шлатт отрывает взгляд от мешанины мокрых чипсов на своей тарелке, — Ты сделаешь мне больно, если я попрошу. Мне просто нужно подождать, когда ты напьешься в следующий раз. — Согласие. — подчеркнул Шлатт, — Ну знаешь, такая штука, которую тебе нужно от меня получить, чтобы повеселиться? Не могу её дать, когда пьяный. На этот раз Вилбур замолчал так надолго, что Шлатт прекратил есть. «Эй, — спросил бы он, — ты в порядке?» Только на самом деле он этого не спросил, потому что знал ответ, и потому что это было бы слишком жестоко. Было гораздо легче, с лыбой, которая казалась приклеенной к его лицу, сказать: — Эй, красавчик. Конечно, я бы сделал тебе больно, если бы ты попросил. На лице Вилбура промелькнула слабая искра улыбки. Он пнул Шлатта под столом, а затем провел пальцами по его руке и предплечью наверх. Это движение подтолкнуло его ближе. Шлатт видел, как дешёвые флюоресцентные лампы отражались в его глазах. Вилбур приблизился ещё немного, и Шлатт напрягся. Вилбур заметил это: — Тебе не нравится, когда я прикасаюсь к тебе? Его кожа вздыбилась от мурашек. — Мне не нравится, когда ко мне прикасается кто угодно. В ответ на это Вилбур встал, перегнулся через стол и поцеловал его. Это был не первый раз, когда они целовались, но это был первый раз, когда Шлатт чувствовал, что Вилбур хотел от него чего-то большего. Он прижал обе ладони к лицу Шлатта и настойчиво подталкивал его ближе, но всё, о чём мог думать Шлатт — что внутри Вилбура что-то разбилось, и он только сейчас стал замечать осколки стекла, прущие из его внутренностей; как он сейчас трогал один из этих осколков языком, прямо как расшатавшийся зуб. — А ты действительно этого хочешь. — пробормотал он Вилбуру в рот. — Знаешь, я думаю, я просто очень тупой. — выдохнул Вилбур и продолжил целовать его.

* * *

Шлатт приобрел привычку носить с собой ингаляторы для Вилбура, потому что он ненавидел себя, и он ненавидел Вилбура, и если уж говорить совсем честно, он никогда не был ничем, кроме няньки для своего лучшего друга. Или друга с привилегиями. Или любовника. Ни один из ярлыков не клеился. Вилбур всегда был для него чем-то бо́льшим. За неделю до экзаменов у Вилбура случилась астматическая атака, и Шлатт добрался до него только двадцать минут спустя — жуткое напоминание о той ночи, о которой Шлатт не думал, а Вилбур не говорил. Он заметил сообщение от Вилбура только после конца лекции, и несмотря на обычную привычку бросать всё и мчаться на помощь Вилбуру, а лекция пусть катится к чёрту, в тот день он выключил свой телефон. Он не мог объяснить, почему, он знал только, что сделал это; и теперь по его вине Вилбур сидел где-то и не мог дышать, потому что был мазохистом и идиотом, который вкладывал свою жизнь в руки других людей, а потом расстраивался, когда они не могли держать руку на его пульсе каждую гребанную секунду. Он нашёл Вилбура точно там же, где Вилбур ему описал в сообщении: за корпусом психологических наук. Шлатт завернул за угол и сухо спросил: — Всё ещё живой? — Ты опоздал. — проскрипел Вилбур, — И я в порядке. Ой бля, я так в порядке. Шлатт не впечатлился. Он присел перед Вилбуром и придержал его за подбородок: — Только не теряй сознание, чтобы показать мне, какой я мудак. — Ингалятор. — прокашлял Вилбур. Шлатт отдал ему ингалятор. Вилбур сделал отчаянный вдох, задержал дыхание, и Шлатт сосчитал вместе с ним. Он мягко похлопал Вилбура по запястью, когда пришло время выдыхать. Они повторили это ещё раз, и тогда Вилбур наконец расслабился, распрямился: превратился в набор долгих линий в закатном свете. Он откинул голову на стену, вытянул ноги и позволил рукам свободно свалиться по бокам. Шлатт сел рядом с ним и не сказал ни слова; он ждал, когда Вилбур заговорит. — Прости. — наконец подал голос Вилбур. — Я был на середине семинара. — сказал Шлатт. — Я знаю. — Тебе стоит начать носить их с собой. — Но мне нравится, когда они у тебя. — сказал Вилбур, — Это напоминает мне о том, что ты заботишься обо мне. Слова впихнули себя Шлатту в живот, обвились вокруг его органов и заняли там крайне неудобное положение. Он открыл рот и сразу же закрыл его. У Вилбура вытянулось лицо. — Прости. — быстро сказал он. — Всё нормально. — сказал Шлатт несмотря на то, что нормально не было, и что-то ужасное болталось в его желудке. Он пригладил волосы и наклонился, чтобы встать. К тому моменту хрип Вилбура за ним почти утих. Голос покинул его рот тихим и слабым, когда он попросил: — Прежде чем ты уйдешь: один поцелуй? «Ты не заслуживаешь, чтобы тебя целовали». — сказал бы Шлатт и поднялся бы на ноги. Но он не сказал это — он никогда бы этого не сказал. Вместо этого он повернулся и поцеловал Вилбура, коротко и напряженно, стараясь передать через прикосновение всю свою злость, и обиду, и страх. Глаза у Вилбура были на мокром месте, когда Шлатт отстранился назад. Вытаскивая из памяти давнишний разговор, который Вилбур наверняка позабыл, Шлатт поддел: — Я думал, ты никогда не плачешь. — Не плачу. — подтвердил Вилбур, и быстрые, горячие слезы потекли по его щекам.

* * *

Шлатт продолжал таскать на себе вес Вилбуровских ингаляторов, мир продолжал вращаться, а Вилбур продолжал целовать его. В какой-то момент, когда они оба оказались слишком пьяными для мыслей, мир нашёл их внутри комнаты Шлатта, где Вилбур взял его член в рот. В тот момент это ощущалось прекрасно, но проснувшись, Шлатт почувствовал себя странно пустым. Вилбур, спотыкаясь, вылез из кровати и добрался до общей ванной, где его вырвало. Они почистили зубы вместе и уселись на кровать Шлатта, оба слишком с похмелья, чтобы тащиться в столовую за едой. Вилбур повернулся к нему и спросил слегка скрипящим голосом: — Хочешь сделать так снова? — Только если ты сам не против. — пробормотал Шлатт. Вилбур посмотрел на него оценивающе, и Шлатт подумал, что это неправильно — он должен быть тем, кто проверяет, в порядке ли Вилбур, и действительно ли он хочет этого, или это диссоциация вытесняет его мозг из его собственной головы, и ему нужна встряска, удар, чтобы вернуть его на землю. Но Вилбур победно моргнул, а затем усмешка мелькнула на его лице, и он сказал: — Это будет свидание. Мир продолжил вращаться. Шлатт вернул ему услугу пару дней спустя, руками на его бедрах вжимая Вилбура в матрас. А неделю спустя, они впервые в жизни потрахались. Беспорядочно, мокро и липко, и достаточно громко, чтобы соседи Шлатта возненавидели его еще сильнее. За несколько дней после этого Шлатт научился заставлять спину Вилбура выгибаться. Он научился тому, что застилало разум Вилбура белой вспышкой удовольствия. Однажды утром Шлатт проснулся и увидел, как Вилбур молча плакал, свернувшись в комочек сбоку рядом с ним. Мир продолжил вращаться. Вилбур использовал остатки своего «бесплатного» кокаина одним тихим вечером, вылизал пакетик и пьяно расхаживал по комнате Шлатта, не затыкаясь о том, как он не чувствует свое лицо, злющий на весь остальной мир; в ярости от того, что единственным, что он мог вытерпеть, был Шлатт. Мир продолжил вращаться. Февраль вступил в март, и вокруг стало немного теплее. Снег превратился в разрозненные кучки, а затем — в мокрую весеннюю грязь. Мир продолжал вращаться, а Шлатт и Вилбур учились понимать, как работает другой, разбирая друг друга на шестеренки снаружи и изнутри. Между этими встречами было только тихое раздражение — от того, что каждый день был похож на предыдущий, и что никто не мог понять, насколько они изменились, и что никто снаружи не был посвящён в изменения внутри Вилбура так же, как был посвящен Шлатт.

* * *

С мартом всегда приходили экзамены, и теперь они приближались со скоростью товарного поезда. Мир продолжал вращаться, но чаще всего мир находил Шлатта в тихом кресле в библиотеке, а Вилбура — везде, где вокруг было больше двух человек. Но иногда Вилбуру становилось одиноко: тогда он безошибочно находил Шлатта и мерял шагами его личное пространство, пытаясь собрать в кучу плавающие темы своего урока по философии. Шлатт позволял его словам попадать в одно ухо, а из другого — вылетать. Однажды ночью Вилбур вытянул свои длинные, вялые руки над головой и поймал на себе взгляд Шлатта, медленно сползающий вниз. — Когда ты смотришь на меня, — спросил он, — что ты видишь? — Это твоя очередная философская херь? — Шлатт поморщился, — Не интересует. На Вилбуре немного задралась рубашка. — Быть — значит восприниматься. — сказал он, — Я хочу понять, как ты воспринимаешь меня. Он сказал это честно, без снисходительных полутонов, но Шлатт всё равно ткнул его в бок. Вилбур дёрнулся и зажался. — Я воспринимаю тебя как раздражающего и церемонного сукиного сына. — сказал Шлатт. — Ты невыносимо самовлюбленный, и ты бесишь меня чаще, чем не бесишь. Однажды, в один прекрасный день, кто-то не выдержит твоего нытья и избавится от тебя, и никто не придет на твои похороны. Он подождал. Вилбур улыбался; не полноценной улыбкой, но такой, которая заставляла немного приподниматься уголок его губ. — Ещё я думаю, что ты горячий. — продолжил Шлатт, потому что он никогда не затыкался, если Вилбуру удавалось его разговорить, — Я думаю, ты прекрасен, и отлично трахаешься, и есть много вещей, которые я бы хотел с тобой сделать. Желательно, когда ты говоришь мне остановиться, а я продолжаю, потому что ты на самом деле не хочешь, чтобы я останавливался. Тебе просто нравится поднимать бунт. — Это горячо. — сказал Вилбур. Шлатт впился пальцами Вилбуру в свод стопы. — Конечно ты считаешь, что это горячо. — То есть вот, кем ты меня видишь? — спросил Вилбур, — Бунтарем? Большим пальцем Шлатт погладил Вилбура по пятке, затем спустился линией до подушечки стопы. Вилбур весь напрягся и замер. Шлатт обратил на это внимание. — Ты боишься щекотки? — Ты извращённый дурак. — рассмеялся Вилбур. Шлатт наклонился и поцеловал Вилбура в лодыжку. Вилбуровское лицо исказилось в ухмылке. Рукой Шлатт всё ещё держался за его ногу; он почувствовал, как напряглась икра, и вонзил в нее когти. Вилбур наклонился и сжал его волосы в кулаке. — Я бы с тобой так много сделал. — сказал он, и Вилбур потянул сильнее. Шлатт не издал ни звука, хотя его скальп начинал болеть, — Ты — это всё, о чём я думаю. Вилбур уселся прямо, вытаскивая свою ногу из чужой хватки. Шлатт сидел, скрестив ноги, в изголовье кровати. Взгляд Вилбура сверлил его нечутко и проницательно. — И это твой ответ на мой вопрос? — Который? — Ты воспринимаешь меня. — сказал Вилбур, — Я существую, я реален. Когда ты закрываешь глаза, исчезаю ли я? — Я не думаю, что ты существуешь. — честно ответил Шлатт.

* * *

Два дня спустя он втрахивал Вилбура в матрас быстро и жестко, пока Вилбур хватался за него, и отпихивал, и бормотал «нет, нет, нет», когда Шлатт растягивал его грубо, не заботясь о том, хорошо ли Вилбуру, приятно ли ему. Но Вилбур всё равно кончил, выстанывая высоко и громко, пачкая свои бедра, живот и простыню. Шлатт трахал его, пока он кончал, а потом вышел, отдрочил себе и кончил на его живот. Он протащил пальцы сквозь неряшливую лужу и поднес их к приоткрытому и голодному Вилбуровскому рту. «Слизывай» — сказал он, и Вилбур сделал это: скользким, горячим языком он облизывал его пальцы, пока ни капельки не осталось. А потом всё закончилось. Шлатт упал рядом с Вилбуром, который лежал спокойно и тихо, с закрытыми глазами и грудью, широко вздымающейся от быстрого, хорошего дыхания. — Это, — выдохнул Вилбур, — было охуенно. — Я был не слишком жестким? — Мог бы быть и пожестче. — сказал Вилбур, — Боже, как мне это понравилось. — И ты называешь меня извращенцем. — проворчал Шлатт. Не открывая глаз, Вилбур попытался нашарить Шлатта на кровати. Шлатт позволил ему подтянуть себя, позволил перекинуть через себя ногу, а потом поцеловал его. Вилбур не очень любил целоваться, но это было нормально, потому что Шлатт тоже не очень любил. — Ты правда в порядке? — прошептал ему Шлатт. Вилбур отпихнул его. — Слабак. Да, конечно, я в порядке. Тебе не обязательно начинать ныть. — он оставил одну руку обнимать Шлатта за спину и сказал, — Мы должны сделать это ещё раз. Чем дольше длилось прикосновение, тем сильнее Шлатт чувствовал, точно что-то зарылось ему под кожу, и ему нужно было выцарапать это из себя. Его кожа сползалась в комки. Он резко поднял корпус, игнорируя то, как дёрнулось лицо Вилбура, и быстро спросил: — Я могу курить в твоей комнате? — Делай что хочешь. — сказал Вилбур. Поэтому Шлатт выдохнул дым Вилбуру в лицо. Вилбур сморщил нос, но в его взгляде вспыхнула идея. Его глаза загорелись изнутри. — Потуши её. — сказал он. — Дай мне минутку. — сказал Шлатт. В сигарете ещё оставалась парочка хороших затяжек, и он надеялся распробовать их, как следует. Вилбур издал тяжёлый, страдающий выдох. — Об меня. — уточнил он. Он ткнул пальцем в местечко на своем голом бедре, украшенном медленно проявляющимися отметинами от пальцев, — Здесь. Сделай это. — Блять, нет. — сказал Шлатт и затушил ее о кружку Вилбура. Рука Вилбура дёрнулась. Запах дыма висел в комнате, забивался под ногти, под кожу. Медленно, Вилбур откинул голову назад и посмотрел на него хмуро. — Однажды я тебя достану. — Я сомневаюсь. — сказал Шлатт, сомневаясь в том, что он прав. Вилбур всё ещё смотрел на него, с этим своим выражением, с этой своей улыбкой — как будто он знал всё, о чём Шлатт думал. Даже если он и знал, он, конечно, не сказал ничего. Он только смотрел, как Шлатт поджигал кончик второй сигареты, и, в этот раз, позволил ему затушить ее о кружку безо всяких претензий.

* * *

Неделю спустя оценки по промежуточным наконец выставили. Шлатт сдал все экзамены на «ура», хотя вообще не готовился, а вот Вилбур завалил два экзамена из четырех. Шлатт нашёл его в его комнате, сжигающим свой лист с ответами по философии. Он снял сигнализацию с двери и запер окно, а на горький запах дыма ему, кажется, было плевать. — Выше нос. — сказал Шлатт, закрывая за собой дверь, — Это всего один курс. — Отец меня убьёт. — Вилбур ткнул пальцем в горящие страницы, — Сорок, сука, пять. С таким успехом я могу отчислиться уже сейчас. — Ты знаешь весь материал. Я даже слегка впечатлен, что ты смог проебаться настолько серьёзно. — Знаешь ли, когда у меня посредине экзамена начинается флешбек с домогательствами, это не очень-то помогает. — прямо сказал Вилбур, а потом отвернулся к горящей куче на подоконнике, медленно рассыпающейся в пепел. Он сказал это так спокойно, так буднично, что настоящий смысл сказанного дошёл до Шлатта только секунду спустя. И сбил его с ног. Шлатт стоял, не понимая, чего Вилбур хочет от него, чего он добивается; и не двигался с места. — Ты мог бы пересдать. — попробовал предложить он совет, просто чтобы попробовать, — Объяснить профессору, что произошло. — Не-а. — сказал Вилбур, — Не мог бы. — Но, послушай. — вздохнул Шлатт, который всё ещё чувствовал себя обязанным зачем-то объяснить Вилбуру, что его оценку можно было исправить; хотя он уже знал, что Вилбур не станет его слушать, — Пересдачи, переносы дедлайнов и вторые шансы существуют не просто так. Если ты всё расскажешь, никто не решит, что ты просто выдумываешь или врёшь, никто не врёт о чём-то… таком. — Я не беспокоюсь о том, что кто-то решит, что я вру. — холодно ответил Вилбур, — Но я думаю об этом теперь, спасибо. — Ты же знаешь, это не то, что я хотел сказать. Вилбур распрямился. Что-то уродливое исказило его лицо. — Ты ведь не веришь мне. Конечно, не веришь. Ты никогда мне не верил. — Боже. — процедил Шлатт едва слышно. Он отвернулся. Он не осознавал, по какому тонкому льду ходил всё это время, но теперь он оставил на льду, на Вилбуре глубокий, расползающийся разлом, — Я не хотел ссориться. Просто скажи, что мне сказать следующим. Скажи то, что меньше всего тебя разозлит. Вилбур звучал поражённо. — Прости. — он казался честным и совсем немного расстроенным, — Шлатт, эй, мне жаль. Вернись. — Тебе не жаль. — сказал Шлатт. — Нет, но я хотел бы, чтобы было. — признался Вилбур, — Я просто… — он замолчал на слишком долгую минуту, — Я просто всё время злой и срываюсь не на тех людях. Затянулась ещё одна долгая пауза. Наконец, Шлатт прищёлкнул языком: — Я мог бы поучиться вместе с тобой или вроде того, если ты не хочешь пересдавать и дальше. И Вилбур не смог сдержаться: он засмеялся. — Шлатт, в тот день, когда я увижу, как ты добровольно учишься, будет днём, когда ад замёрзнет. Шлатт усмехнулся тоже, и напряжение рассыпалось. Серый пепел, в который превратились тесты Вилбура, разметался по подоконнику. Вилбур обмакнул в пепел палец и нарисовал на себе маленькую фигурку. Цвет пепла почти сливался с его кожей. — Мне просто надоело. — сказал Вилбур, — Мне всё это так надоело. Он облизнул палец, опустил его в горку пепла и нарисовал ещё одну линию. — Как бы я хотел быть одним из тех людей, которые забывают всё, что с ними происходило. — бесцеремонно сказал он, — Вместо этого я всё помню. Ну что за ёбанный анекдот. У Шлатта не было ответа на его слова. Когда он поцеловал Вилбура, на вкус он был как что-то горелое, ощущался неприятно и едко. Вилбур клонился к Шлатту, как будто тот был последним ответом, что у него остался. Пепел рассы́пался по плечам и спине Шлатта, как следы от погребального костра.

* * *

Переход из марта в апрель принес сладкие, похожие на пудру заморозки, возникавшие на крышах по ночам и исчезавшие с наступлением утра. Бессонница Шлатта стала хуже. Он видел эти заморозки по всему кампусу, снова и снова, во время долгих ночных прогулок, выматывая своё тело и бесцельно дожидаясь утра. Вилбур тоже почти не спал. Шлатт не знал, нашёл ли Вилбур себе кого-нибудь ещё, но они теперь почти не виделись, если Вилбур не был накурен или пьян. Однажды, когда Шлатт почти заснул в столовой, Вилбур поделился, что к тому моменту он не спал уже четыре дня. Это не было хвастовством или даже насмешкой над неспособностью Шлатта заснуть. Это была тихая и отчаянная мольба о внимании, а Шлатт не был железным. Он перевёл своё внимание на него. Он позволил ему остаться в своей комнате на ночь, на одну прохладную ночь среды. Это решение было ошибкой, потому что оно закончилось тем, что Вилбур забрался на его бедра в два часа ночи и поцеловал так, словно хотел высосать из него всю душу. — Я сейчас не в настроении. — пробормотал Шлатт Вилбуру в рот, — Вил, слезь. Иди спать. — Я не устал. — Но ты сказал, что не спал уже… — Вилбур перебил его, потираясь своими бёдрами о его, и от фрустрации, Шлатт рыкнул, — Да ладно тебе, детка. — прозвище вырвалось из него случайно, и он тут же пожалел: догадывался, что Вилбура это только раздразнит. — Ты такой скучный. — выдохнул Вилбур, но он сел ровно. Оба из них были явно возбуждены, но ни один не двинулся, чтобы что-то с этим сделать, — А если я сделаю это интересным? — Сейчас два часа ночи. — сказал Шлатт, — Будний день. Ты хочешь, чтобы мои соседи ненавидели меня ещё сильнее, чем ненавидят сейчас? По глазам Шлатт мог видеть, как Вилбур высчитывает что-то. Он наклонил голову. Единственным источником света в комнате оставалась догорающая свечка; только тлеющие угольки на конце фитиля освещали вилбуровские широко раскрытые глаза. Зрачки у него были огромные — Шлатт не мог сказать, был он под кайфом, или в комнате просто было темно. Медленно, точно погружая пальцы в холодную-холодную воду, Вилбур спросил: — Ты не хочешь веселиться? — Не сегодня. Вилбур проехался бёдрами по паху Шлатта; улыбка дёрнулась на его лице: — Что, если бы я назвал тебя папочкой? Слово пришлось ударом ему по щеке. Несмотря на свои убеждения, Шлатт вздрогнул. Он давно научился не кормить лихо, не давать Вилбуру никакой реакции, но он просто не смог сдержать себя. Настолько спокойно, насколько он смог, он сказал: — Не называй меня так. — Почему? — поддразнил его Вилбур, — Ты не хочешь быть моим папочкой? Ты не хочешь, чтобы я был твоей маленькой деткой? — Не называй меня так. Вилбур обнял его за плечи, притянул его к себе и крепко поцеловал, просунув язык между его зубами. Он перенёс свои губы к шее Шлатта, потом к соединению мышц на плече, оставляя следы чего-то похожего на порох. — Папочка. — проскулил он, и это была ужасная, жалкая попытка. Шлатт ненавидел то, что она работала. Он ненавидел себя, ненавидел Вилбура, — Трахни меня, прошу. — Вил поднял голову, и его глаза походили на две тёмные, сияющие бездны. Он провёл рукой по предплечью Шлатта, насыпая и туда порох, и вложил свою руку в его, — Видишь, тебе нравится. Я знаю, что тебе нравится. Я вижу это в твоих глазах. Шлатт вырвался резко, всем телом. — Не смей, блять, называть меня так, Вилбур. — Что, тебе такое не нравится? — Прекрати. — Может, Папочке стоит наказать меня за это. — выдохнул Вилбур, — Может, Папочке стоит перестать волноваться о своих соседях и трахнуть меня. Искра. Огонь вспыхнул по линии пороха, который Вилбур, не сдерживая себя, рассыпал везде. Тело Шлатта двигалось без его команды, вне его контроля. В его раскрытой ладони было так много силы, что голова Вилбура дёрнулась вбок. Шлепок разлетелся по комнате эхом. А потом наступил ужасный, тяжелый момент тишины. Шлатт открыл рот и снова закрыл его. Вилбур приложил руку к щеке, осторожно, не выражая ни единой эмоции на лице. Он сглотнул. Пощупал языком внутреннюю сторону щеки. Шлатт подумал, что, может, он разорвал что-то внутри Вилбура, что теперь из него текла кровь. Когда Вилбур повернулся к нему лицом, его зубы были испачканы собственной кровью. Довольная улыбка блестела на его губах. — Если бы я знал, что это все, что нужно, чтобы заставить тебя ударить меня, я бы сделал это раньше. Злобная ярость молнией пронзила Шлатту тело. — Для тебя это гребанная шутка? — потребовал он, — Я для тебя что, просто ебучая игра, с которой ты развлекаешься, пока не надоест? — Да. — сказал Вилбур, — Всё так и есть. — Пошёл нахуй. — сорвался Шлатт. — Да. — повторил Вилбур. Он не выглядел расстроенным. Он посмотрел на Шлатта и улыбнулся, с влажной, тёмной кровью, размазанной по его губам, — Я так и думал, что ты это скажешь.

* * *

Шлатт не видел Вилбура следующие несколько дней, исключая лекции, где Вилбур, как обычно, сидел на другой стороне аудитории, а Шлатт не двигался со своего места. Они не обменялись ни словом до следующей пятницы, когда Вилбур сел напротив Шлатта за обедом. Никто не заговорил, никто не упомянул это; но вот так, мир снова начал вращаться, и всё вернулось на круги своя. Единственное, что осталось от той ночи — темное семя отчаяния, посеянное в сознании Шлатта и медленно, но верно прорастающее оттуда удушающим черным дымом. Рутина началась заново. Лекции. Вечера. Ночи с Вилбуром. Бессонные ранние часы. Повторы. Циклы. Дни расплывались, сливаясь в одно большое пятно. Вилбур иногда смотрел на него так, проницательно и расчётливо, своими пронзительными тёмными глазами; а Шлатт всё так же не понимал, чего Вилбур от него хочет. Он держал руки в карманах и поклялся больше никогда никого не бить, а Вилбура — тем более. Вилбур держал Шлатта за руку, когда Шлатт провожал его до аудитории философии, и кто-то пялился на них. Шлатт слушал Вилбура, когда тот полтора часа бессвязно рассуждал о том, действительно ли материальный мир существует, или все они пусты и одиноки в этом тёмном, туманном пространстве под названием «жизнь». Лекции. Вечера. Ночи с Вилбуром. Бессонные ранние часы, когда Вилбур прижимался к нему и пальцем рисовал круги на его обнаженной груди. Он смотрел сквозь его потолок так, словно мог увидеть созвездия; а Шлатт просто не думал ни о чём. Вилбур вздохнул: — Я думаю, мы были созданы друг для друга. Его рука остановилась там, где у Шлатта было сердце, нащупывая под кожей его осторожный пульс. — Я думаю, ты дополняешь меня. Ты моя вторая половина. — Из меня отвратительная вторая половина. — Ага. Но я ведь отвратительный тоже. — Это неправда. — сказал Шлатт. Он перевернулся. Рука Вилбура соскользнула с его тела, — Ты слишком хорош для этого грязного мира. — Это мило. Ты милый. Знаешь, я думаю, ты не хочешь, чтобы кто-то об этом знал, но ты на самом деле мягкий внутри. — Вот уж нет. Пальцы Вилбура прижались к его боку. Шлатт дёрнулся, но рука Вилбура двинулась за ним, и Шлатт поежился от зуда. — Ты хороший. Ты так добр ко мне. Ты приносишь мне кофе, и забираешь меня, когда надо, и помогаешь мне учиться, и отлично трахаешься, когда я тебя хочу. Ты такой добрый, а ещё такой сопливый и слащавый, когда влюблен. Чёрный дым дополз Шлатту до мозга. Он не хотел, чтобы Вилбур продолжил, поэтому он сказал: — В последнее время я думаю о том, чтобы убить себя. Вилбур заворочался в темноте. Его рука не давила Шлатту на бок, а просто лежала сверху, лёгкая, как пёрышко. — И что ты хочешь, чтобы я на это сказал? По крайней мере, он сумел застать Вилбура врасплох. Он чувствовал себя ужасно, но удовлетворение ярко жгло его грудь. — Ничего. — ответил Шлатт после невероятно долгой паузы, — Просто хотел произнести это вслух. — Окей. — сказал Вилбур просто, и вернулся к рисованию кругов на его боку. — Может, ты и прав. — Шлатт положил на Вилбура руку сверху, — Я думаю, мы были созданы друг для друга. — Мне это не нравится. — признался Вилбур, — Я не знаю, почему я продолжаю так издеваться над собой. — Это называется травма. — заметил Шлатт. Вилбур мокро рассмеялся, но поправил: — Это называется исцеление. — Никто не называет это исцелением. Вилбур выглядел убито. — Тогда как ещё я должен справляться с этим? — сдавленно спросил он. «Уйми свою импульсивность. — очень хотел сказать Шлатт, — Пойми, что делает тебе больно, и выбери более простой путь. Оставь меня в покое». Всё чаще и чаще Шлатт чувствовал себя как Вилбур, вместо того чтобы чувствовать себя самого. Он выбрал ответить: — Я не знаю. Дай мне знать, если выяснишь, хорошо? Вилбур хмыкнул и перекинул через Шлатта одну ногу. Он наклонился и поцеловал его, с большей нежностью, чем когда-либо прежде. Шлатт лёг на спину и позволил Вилбуру раскрывать его, медленно, снимая кожу с его груди и взламывая его рёбра, пока его бьющееся, трепещущее сердце не было открыто миру. Руки Вилбура блуждали по скользким, кровавым внутренностям, пролезая всё глубже и глубже, пока всё его тело не оказалось объято дрожащим, удушливым жаром. Всё это время он целовал Шлатта — всё время, каждую секунду. У них не было успокаивающих слов, но был неразборчивый язык неровных прикосновений. Они познавали друг друга кусок за куском.