Если ты когда-нибудь и будешь голоден, будь голоден по мне (if you ever hunger, hunger for me)

      Последняя чужая кровать, на которой доводилось лежать Майкрофту, стояла в комнате общежития и отличалась узостью и скрипучестью, равно как и простынями, от которых пахло чьим-то пролитым сидром. Здесь же кровать хорошая и большая, заправлена чистым постельным бельём, с мягким голубым пуховым одеялом и горой подушек.       — Ты любишь подушки.       За спиной усмехается Грег. На бёдра ложатся тёплые руки и притягивают к широкой груди.       — Именно. В какой-то момент жизни приходится принять ту часть себя, которая хочет вечного и безраздельного комфорта. И потратить ползарплаты на то, чтобы время от времени его добиваться. Полагаю, таков самый полезный жизненный урок, который может преподать этот старый бобби.       Майкрофт фыркает от смеха, позабавившись иронии в голосе Грега, который грохочет в спину.       — Сомневаюсь, что это самый полезный.       — Ох, дорогой. Ты бы удивился. Вот, давай устроим тебя поудобнее, м?       Майкрофт позволяет уложить себя поверх бархатистого мягкого пододеяльника, а затем наблюдает за быстрым расстёгиванием сначала манжет рубашки, а затем — рядa пуговиц спереди, с не менее шустрой продуктивностью. Бледно-голубая рубашка падает на пол, после чего к ней присоединяется чёрный кожаный ремень. Пристального интереса Грег не замечает. На самом деле, сняв белый жилет и расстегнув молнию на угольно-серых брюках, он отводит глаза и, кажется, ненадолго замирает, задержав руки на поясе.       Майкрофт жадным взглядом упивается видом , так что для осознания колебаний требуется чуть больше времени, чем в обычной ситуации. Он приподнимается на локтях:       — Грег?       В тусклом свете спальни глаза через полкомнаты непроницаемо скрывает тень.       — Точка невозврата, видимо, — мурлычет Грег. — Уверен, что хочешь…       У Майкрофта уже вновь наполовину затвердел, а ещё надо спрашивать? Но он прикусывает язык, воздерживаясь от язвительного ответа.       — Да. Да, пожалуйста. Прошу. Дай мне коснуться тебя в ответ.       Издав тихий мягкий звук, Грег скидывает трусы со штанами и отбрасывает в сторону. Добавив в ворох одежды носки, он идёт к кровати, всё ещё немного колеблясь.       Майкрофт хватает его и отчаянно пытается не выдать себя, слишком пялясь наивными широко распахнутыми глазами и выглядя глупым.       Боже. Волосы на груди. Больше, чем у Майкрофта, темнее и толще, искрящиеся проседью в центре, но темнеющие почти дочерна по краям грудных мышц, которые шире, чем у него самого когда-либо могут быть. Майкрофт тянется бегло коснуться пальцами мягкого треугольника этих мышц и плоского живота. Грег действительно в хорошей форме. Майкрофт гадает, как тот тренируется, чтобы оставаться в таком тонусе при должности, которая не так часто выпускает из-за стола.       «Не время дедуцировать». Хотя анализ, вероятно, помог бы опять забыть о нервах.       Тёмный и более толстый, чем у Майкрофта (намного толще последнего, к которому он прикасался) член торчит из густых — но опрятно подстриженных — тёмных седоватых лобковых волос. Живот преимущественно гладкий, но по верхней части бёдер и по всей длине ног ниже растут тёмные жёсткие волоски. Прикасается Майкрофт робко, для осуществления этого вставая на колени на кровати. Грег неподвижно наблюдает за ним, ничего не требуя и не пытаясь наклониться под определённым углом, чтобы подставить член или что угодно ещё, на что Майкрофт захочет положить руку по своей воле.       Майкрофт никогда и ни к кому не прикасался именно так. Никогда не разглядывал кого-то вот так внимательно, не пытаясь косить взглядом тайком.       — Я… — Грег прочищает горло, чтобы избавиться от хрипотцы в голосе. — Боюсь, я не… Я. Слушай, реальный человек с седеющими волосами на груди и…       — Заткнись. — Майкрофт хлопает глазами, поражаясь себе, и встречается с большими тёмными глазами. Грег не выглядит ни шокированным, ни раздражённым одёргиванием. На самом деле лицо озаряет довольно милая полуулыбка. — Прости, — торопливо извиняется Майкрофт, хотя редко просит прощения за грубость. Но сейчас — другое дело. — Извини, просто. Прекрати. Не надо. Это ты.       Майкрофт зажмуривается, раздражаясь на себя за то, что слишком одурманен оргазмом, до сих пор, или, возможно, для красноречивости ему просто слишком отвратительно вскружили голову.       — Боже, — преодолевает он слегка неровное дыхание. — Ты воплощение того, что я всегда хотел, и я понятия не имею, что делать.       У Грега перехватывает и без того сбившееся дыхание. Какое-то время они пристально смотрят друг на друга, Майкрофт снова весь практически дрожит от нервного перенапряжения, но намерен твердо встретиться взглядами. Грег высовывает кончик языка и облизывает губы, и на этом с Майкрофта хватит ожиданий. Он вскакивает и присваивает поцелуй, повиснув на шее, чтобы дотянуться, и открывает рот, охнув и впустив стремительный язык.       Грег тут же притягивает его к себе, сильными руками обвивая спину, отчего их голая кожа соприкасается от груди до бёдер. Горячий твёрдый член упирается в снова полностью возбуждённый, хотя всё ещё липковатый из-за подсыхающей спермы.       — Господи, — стонет Грег, отстраняясь всего на малейший сантиметр, чтобы глотнуть воздуха и сказать. — Ты уже готов к новому раунду. Не так ли?       Майкрофт слабо смеётся:       — Да. Просто… ты такой… ничего не могу с собой поделать.       — Я не жалуюсь, — рокочет Грег в следующий поцелуй. Когда язык Лестрейда гладит чужой язык, пара падает на матрас, и Майкрофт легко раздвигает ноги так, чтобы Грег мог раскачиваться между ними, бархатный разгорячённый член неторопливо движется по скользкой от пота складке бедра Майкрофта.       Он хочет умолять трахнуть его. В прошлую попытку не понравилось, но Холмс просто знает, что с ним будет хорошо, должно быть, иначе от людей действительно никакого толку. Мир несправедлив, но было бы за гранью жестокости показать, что этот человек и в самом деле существует, только для того чтобы произошедшее в гостиной оказалось лишь счастливой случайностью.       Тем не менее он слишком боится попросить. Не может. Как бы это прозвучало? Они знакомы сколько, три часа?       Руки Грега обрамляют лицо Майкрофта, когда тот прерывает, казалось бы, бесконечный поток глубоких, горячих поцелуев.       — Ты очень усердно думаешь, — без обиняков комментирует он. — Я правильно понимаю? Ты в порядке?       — Я всегда «очень усердно думаю», — Майкрофт пытается казаться высокомерным и надменным, а не выдавать безнадёжную неловкость.       — Хм-м. — На этот раз Грег целует целомудренно. — Бедолажечка, — мурлычет он. — Чего ты хочешь? Охота попробовать перестать думать? Или… — Он перекатывается, меняя их местами. — Садись, солнышко.       Майкрофт слушается, всё же немного задохнувшись от удивления: садится на бёдра Грега и хлопает ресницами, глядя на него и недоумевая, как, чёрт возьми, сюда попал.       — Думай сколько влезет. — Руки оглаживают раздвинутые ноги и поднимаются к бокам. — Делай всё что угодно. Без спешки. Я… — Губы кривятся в самоуничижительной ухмылке. — У меня сегодня есть одна попытка, торопиться некуда.       Он предлагает… Майкрофт, по правде, понятия не имеет, как быть тем человеком, который разговаривает во время секса, будучи совершенно голым, при включённом освещении (лампа светит мягко, приглушённо, но всё же) и… и с кем-то, кто по-настоящему привлекает. Очень сильно, аж до лёгкого головокружения. Впервые.       На грудь робко опускаются трясущиеся руки.       — Что… что мне…?              Грег кладёт кисти на тыльную сторону нервных ладоней и нежно направляет вниз.       — Как угодно. Всё что хочешь.       Майкрофт мог бы расплакаться, с отчаяния или, возможно, облегчения. Из-за растущего чувства глубоко укореняющегося счастья. Это всё для него. Вся кожа, мускулы и тепло. Он проводит незримую линию вверх по центру живота, дёргающегося под пальцами, к тёмным соскам. Постепенно улыбка озаряет красивое лицо Грега, из-под полуприкрытых век наблюдающего за экспериментальными раздразниваниями затвердевших комочков плоти.       — Любишь ласки сосков?       Майкрофт кивает и ловит ртом воздух, когда Грег тотчас протягивает руку, чтобы ненавязчиво ущипнуть один.       — Так?       — Можешь пожёстче, — мурлычет Майкрофт, скрутив пальцами чужой бугорок. — Вот так.       Грег с нечленораздельным звуком ёрзает под бёдрами Майкрофта.       — М-м-м, мне тоже нравится. — Он дразнит грудь, зеркально отражая все действия Майкрофта и порождая петлю обратной связи из тихих охов и прерывистого дыхания. Майкрофт продвигается вперёд на коленях Грега и резкими движениями сливается с ним, бессознательно. Взгляд застревает на виде собственного члена, длинного и розового, касающегося толстого и тёмного, но покрасневшего.       Он поднимает руки и кладёт на плечи Грега, цепляясь за них в качестве рычага, пока сам трётся и со стоном закусывает губу .       — Эй, — мурлычет Грег и тянется её высвободить большими пальцами. — Соседи не услышат.       Майкрофт надтреснуто смеётся.       — Привычка.              — Знаю, — отвечает Грег с кривой улыбкой, даже когда мягко прижимается к нему. — Я отвыкал целые годы.       — Я скорее… уже перешёл к другому этапу, совсем недавно. — Майкрофт качает головой, вспоминая, какие звуки издавал считанные минуты (часы?) назад. Взгляд расфокусируется от одной только мысли. Он вздрагивает, думая об огрубевшем голосе и акценте на словах: «дай папочке посмотреть, как ты кончишь»; а когда поднимает глаза, натыкается на сверкающие глаза и изогнутую бровь. — Заткнись, — Майкрофт отводит взгляд.       — Я никогда ещё не нёс такого в постели. И даже не знал, что мне понравится, но ты… ты был таким…       Майкрофт проглатывает всхлип и подаётся вперёд, из необходимости спрятать лицо и желания нарваться на поцелуи. Его окружает кольцо рук, одна из которых успокаивающе почёсывает затылок. Грег с лёгкостью раскрывает рот под желанными губами и целует, воплощая сиюминутную мечту — крепко, провоцируя наклониться ближе, направляя ртом и руками. И тогда снижает обороты, нежничает и смягчает напор в ожидании, не направляя, а ведя наблюдение. Майкрофт не знает, почему так себя чувствует, откуда берётся тремор рук.       На контрасте ласковые поцелуи Майкрофта будто растягиваются в бесконечной патоке более неуверенной , но концентрированной нежности. Он хочет запомнить форму подминаемых губ, царапанье щетины, из-за которой губы и окружающую кожу уже начинает немного саднить и жечь.       — Ты такой милый, — мурлычет Грег ему в рот, скользя руками к бёдрам и побуждая снова сталкиваться. — Очень кайфовый.       Майкрофт не может удержаться от того, чтобы заёрзать отвязнее, отчего с губ срываются отчаянные полузвуки, прямиком в рот Грега. Хочется молить о чём-то, но неясно, о чём конкретно. Всё и так настолько хорошо, а Майкрофт никогда не… Он успокаивает дыхалку и себя, а заодно умудряется выстроить мысли настолько, чтобы быть решительным.       Рот.       Он хочет припасть им к Грегу. Всюду. Попробовать шею на вкус, изгиб плеча. Ощупать губами жёсткость волос на груди и выпуклость соска плоскостью языка, затем очень-преочень нежно побеспокоить зубами. Грег одобрительно и твёрдо держит Майкрофта за тыльную половину шеи, намекая оставаться на месте и продолжать в том же духе.       — Так классно, детка, — мурлычет он, когда другой рукой ласкает лицо Майкрофта, кончиками пальцев проводя по ушной раковине, вискам, уголку рта, пока тот самозабвенно посасывает другой сосок. — Ты делаешь мне даже слишком приятно.       Майкрофт направляется вниз, грезя о том, чтобы Грег повторно назвал себя папочкой, прямо сейчас. Прошлый раз был неописуемым. Не найти слов, даже принудительно. Для него подобное в диковинку. Но… просто нереально. Нравится то ли из-за запретности, то ли потому что в прозвище точно нет ничего плохого. Неизвестно только, как вообще когда-нибудь заставить себя попросить снова назвать так себя или употребить спорное слово самостоятельно.