Звёзды на потолке

      

✨

             Звёзды на потолке убаюкивающе покачиваются, переливаясь сине-сиреневым. Медленно переплетаясь, разнимаясь и сцепляясь намертво вновь, ласкают друг друга горячие пальцы. В чёрных глазах сиреневый отражается такими же мириадами звёзд, какими пестрит побелка над головами.       — Я боялся, что ты пошлёшь меня с этим подарком куда подальше, — шепчет Чонсон, усмехаясь и ловя взглядом нежную улыбку напротив.       — Ты боишься совершенно глупых вещей, хён, — хихикает чуть слышно Сону, придвигаясь ближе и соприкасаясь носами. — По-моему это самый романтичный подарок на день влюблённых.       — Который тебе совсем не романтично придётся прятать от родителей в шкафу.       — Как и наши отношения. Их печальные улыбки ненадолго сталкиваются в беззвучном, мягком поцелуе.       — Через полчаса мама придёт проверить нас, — нехотя выдыхает Сону в губы Чонсона.       — Я написал для тебя больше половины домашки, пока ехал из школы, — хмыкает тот, крепче сжимая тонкие пальцы в ладони. — Так что можем полежать ещё минут десять, прежде чем ты сядешь переписывать.       — Спасибо, хён, но не стоило…       — Это лучше, чем спать полтора часа пути. Это выиграло нам немного времени.       — Ещё год, — вновь поднимает мерцающий звёздами взгляд Сону. — Всего год и мы уедем куда подальше вдвоём, да?       — Да, кроха. Ёнджун пообещал помочь с машиной к тому времени.       — Всего год… Укладывая свободную ладонь на тёплую щёку, Чонсон ещё раз целует Сону, но в этот раз не отстраняется, так и замирая в бесценном моменте.       

✨

             Ещё один год ожидания — это в самом деле не так много, когда вы научились скрывать свои чувства на протяжении уже года прошедшего. Не привлекать ненужного внимания, казаться лишь хорошими друзьями и одноклассниками, не смотреть даже лишний раз посреди уроков или на обедах. Прятаться уже вошло в привычку. Без поцелуев за закрытой дверью — свобода уже кажется дикой, если удаётся куда-то из своих домов выбраться. Она кажется необъятной, поглощающей и таящей опасность разоблачения за каждым углом. В спальне — четыре стены и дверь. На открытом пространстве безлюдной улицы — бесконечное множество вариантов быть пойманными. Но на заброшенном в зимнюю пору озере, с которого уже ушли утренние рыбаки и ещё не пришли сумасшедшие, караулящие полусонную рыбу в ночь, есть только они вдвоём, скрип коньков о плотный лёд и крепко сцепленные руки. Сону смеётся счастливо, и звук этот звоном отражается ото льда и голых вокруг деревьев, пронзая Чонсона насквозь и застревая меж рёбер. Он держит крепко родную ладонь, нагнать пытается, стараясь глядеть под ноги, но улыбка даже в предзакатных лучах слишком яркая, как полуденное зимнее солнце. Он засматривается, ожидаемо, и запинается о неровность в естественной ледяной поверхности. Сону смеётся громче. Пытается протянуть руки, уцепиться за куртку, просит Чонсона ему помочь поднять его. Но Чонсон, лишь шало улыбаясь, хватается за предплечья, скрытые бежевой курткой, и тянет Сону на себя. Роняя с острых коньков на своё тело под оглушающий визг, обнимая трясущиеся от беспрестанного смеха плечи, он смотрит на живое счастье в своих руках и старается запомнить этот момент, как и каждый, что им удаётся провести вместе.       — Хён, мы замёрзнем и заболеем! — отдышавшись, восклицает Сону, кое-как усаживаясь на свои колени и пачкая чёрную джинсу мелкой ледяной крошкой.       — Да, — тянет Чонсон, кивая.       — Хён?       — М?       — Вставай, — хихикает Сону, толкая его в бок.       — Мне нужен волшебный поцелуй, кроха. Иначе, боюсь, лежать мне здесь веки вечные.       — Хён, ты такой дурак! Маленький кулак несильно бьёт прямо в грудь, пока раскрытой ладонью не остаётся там же. Сону склоняется к лицу Чонсона, разглядывая ясное небо, отражающееся в чёрных глазах.       — Я люблю тебя, хён.       — «…и лишь любви истинной поцелуй пробудить сможет…» Замёрзшие подушечки невесомо касаются покрасневшей от мороза щеки. Горячие губы дарят тот самый поцелуй. И холод, пробирающийся под куртки к лопаткам, отходит на второй план. Уступает жаркому сердцу, стучащему в грудной клетке за двоих сразу. Порывистый северный ветер обходит стороной, задевая лишь самые кончики торчащих из-под шапок волос. Леденящий душу звук скрипа тормозов по мёрзлой дороге впивается острыми когтями в открытые души и распахнутые от страха глаза, раздирая.       — Я знал! — как сквозь вату слышит Чонсон хрипатый крик, спешно поднимаясь на ноги, что разъезжаются от нервной слабости и заточенных лезвий. — Я ведь говорил тебе!       — Постой, Соджун! Постой! Он замирает, когда глаза его чёрные встречаются с такими же зияющими дырами дула ружья, на него направленного. Сердце падает на лёд, и дыхание останавливается, когда, раскинув широко руки, прямо перед ним оказывается Сону, решительно вскидывая голову под бешенным взглядом отца.       — В сторону, Сону! — рявкает тот. — Я не убью гадёныша, но на всю жизнь покалечу!       — Соджун, подумай о его семье и нашей репутации! — кричит за непробиваемой спиной мать Сону. Онемевшие пальцы Чонсона врезаются в бока Сону.       — Отойди, кроха, — чуть живой выдыхает он в его затылок. — Он не выстрелит, кишка тонка.       — Он ещё имеет наглость трогать его на наших глазах! Отражающийся ещё несколько мгновений назад от деревьев счастливый смех, пугливо сбегает от резкого щелчка затвора. Чонсон звучно сглатывает, но изо всех сил отталкивает Сону вперёд. Позволяя растерянному телу откатиться по инерции на прямых острых лезвиях. Откатываясь назад и оказываясь чёрной мишенью на снежной поверхности, посреди озера.       — Хён! Сону не успевает вовремя развернуться, чтобы изменить траекторию. Тонкие запястья хватают костлявые руки, затаскивая по глубоким сугробам наверх, под надзором двустволки, всё ещё вскинутой угрожающе вверх. Мать тянет Сону наверх, игнорируя истеричные крики и тщетные попытки вырваться. За ружьём ухмылка его отца отдаёт ядом даже на расстоянии. Чонсон опускает голову, не в силах смотреть в оттаскиваемую к машине спину. Выстрел оглушает.       

✨

             Чонсону Вселенная бросает под ноги удивительный шанс — выжить. Не провалиться под простреленный, разломанный лёд, ринувшись к покрытому густым снегом берегу. Не утонуть в считанные секунды от онемения в промёрзшей воде мышц, упав спиной в нетронутый сугроб. Остаться посреди безлюдной местности одному, глотая молчаливые слёзы в попытке понять, что же пошло не так. Когда? Сону не заходит в сеть весь этот вечер. Чонсон не решается позвонить. Он не рассказывает о случившемся брату, что вспыльчивой натурой может раскопать где-то ружьё тоже, только не выстрелить в этот раз мимо, предупреждающе. Он не спускается к ужину, ссылаясь на кучу домашней работы. Он по инерции пишет варианты за двоих, чтобы хоть чем-то занять себя, кроме мыслей о том: как там Сону? И что делать теперь? Но Сону не появляется в сети даже утром. Не появляется и на уроках, и место его зияет пустотой возле окна, на которое постоянно щурился Чонсон, из-за одновременно двух солнц на него смотрящих. Такой же пустотой, что разрастается в груди Чонсона, пока он тенью бродит по школьным коридорам, выискивая родной профиль. Может, Сону задерживается? Может, его ненормальный папаша ударил его и он пытался замазать синяки? Как их нашли? Вместо параграфов и ответов на вопросы учителя, Чонсон отвлечённо молчит, прокручивая в голове прошедший год. Каждый прожитый день, каждый, что был проведён рядом с Сону. Он никогда не дарил открыток с подписями или компромитирующих подарков, кроме звёздного неба, которое Сону, он знает, прятал на верхней полке шкафа, за постельным бельём. Он никогда не брал его за руку на людях и даже не обнимал при встрече. Мать Сону даже доверяла ему, позволяя «заниматься» домашним заданием за закрытой дверью, когда как, Чонсон конечно же это тоже знает, с кем-то другим из круга общения Сону — дверь всегда должна была быть приоткрыта. Сону никогда не улыбался ему шире положенного перед другими. Чонсон никогда не оставался на ужин, получая за это даже одобряюще-надменный кивок отца. О том, чтобы отправиться на озеро, они, само собой, не говорили никому и договаривались об этом в спальне Сону, где их никто не мог слышать. Но их нашли. Отец Сону сказал, что уже подозревал их в чём-то… Когда и как? Сону не появляется в сети и в школе и на следующий день. И на следующий, оставляя пустоту внутри Чонсона ползти дальше и больше, лишая сна и рассудка. Он по-прежнему пишет работу за двоих, оставляя вариант Сону нетронутым в рюкзаке. Он замирает посреди коридора, замечая мать Сону выходящей из кабинета директора. Ноги сами несут его из кишащих людьми стен прочь, на засыпанную снегом улицу. В одной лишь толстовке, с накинутой наперевес сумкой, в которой болтаются сделанные варианты. Со сбитым дыханием и зардевшими щеками останавливая его возле распахнутой калитки. Аккурат напротив брызжущих ядом губ и остервенело уставляющихся на него глаз. Аккурат напротив застывшего между ними статуей Сону с мертвенно-бледным лицом и заплаканными, сияющими не звёздами, а отчаянием, глазами. До его потенциального убийцы десять шагов, но Чонсону хватает трёх, чтобы в него врезалось дрожащее тело, охватывающее его плечи руками и скулящее в самое ухо под напором нарастающих криков и топота ботинок по лестнице.       — Они увозят меня, — всё, что может сквозь плач расслышать Чонсон, пока до последней крупицы впитывает в себя тепло родного тела, едва не разрывая бежевую ткань куртки на острых лопатках. — Увозят, хён, навсегда увозят. Телефон забрали, я не мог, я никак не мог.       — Я люблю тебя, — всё, что может сквозь свои поледеневшие и онемевшие губы Чонсон сказать, пока глаза его неотрывно наблюдают за приближающимся, похрамывающим концом. — Люблю тебя и найду выход.       — Я буду ждать, обещаю. Конец наступает со слёзным выплеском:       — Я люблю тебя! И тепло буквально вырывают из рук, за шкирку, как нерадивого щенка, отбрасывая назад. Ботинки проворачивают по снегу, но Чонсон не падает, срываясь с места и убегая прочь. От желающих разорвать его рук, от рук любимых, которые у него на время отняли. Он бежит, размазывая по щекам ледяной ветер и слёзы, задыхается болью и морозным воздухом. Но он переживёт эту боль. И найдёт для них двоих выход.       

✨

             В его пустоте поселяется надежда, постепенно пытаясь затянуть рваные края и вернуть душе целостность. В его комнате поселяются такие же, как в глазах Сону, звёзды, и больше не включается свет. Его свет сейчас неизвестно где, спрятан, закован, пытаем. Его свет обязательно будет сиять перед его глазами ещё раз, нужно только немного подождать и приложить усилий. Время, что он тратил раньше на дорогу и решение за двоих задач, Чонсон теперь отдаёт подработке, которую нашёл ему старший брат в продуктовом магазине. Без ног валится ближе к полуночи в кровать, не имея возможности подумать о плохом и засыпая почти сразу. Первым делом проверяя утром свою страничку, уже не чувствуя острого укола от внешней пустоты. Надежда упорно лечит, помогая, пропитывая. Не давая опустить руки, а лишь вздевая их выше и наделяя силой. Перемены, обеды и утренний путь на заднем сидении — у Чонсона теперь для учёбы. Последний урок, пропущенный ужин и короткий сон в машине брата — у него теперь для работы. В двухнедельном Дне Сурка не меняется ничего кроме того, что вокруг их дома постепенно таять начинает снег. Слёзной водой стекая по карнизам, монотонно накрапывая по утрам, пока горький кофе спешно заливается в пустой желудок. В двухнедельном Дне Сурка, Чонсон учится терпению, выносливости и тому, как откладывать деньги, не забегая в первый попавшийся магазин сладостей, чтобы порадовать Сону. Перед сном, коробка под кроватью полнится первой выплатой. Утром, пустота входящих сообщений полнится неизвестным непрочитанным. От кого: unknown хён, это телефон моей одноклассницы, так что не отвечай, но знай, я ищу другой способ связаться. люблю тебя. Сону. Первый шов, созданный надеждой внутри Чонсона, — помогает рваным краям срастись.       

✨

             Он терпеливо, как может, ждёт. Чувствуя слишком большой прилив энергии. Оставаясь помочь ночной смене и засыпая на диване в подсобке, чтобы утром, пешком двинуться в школу и на подоконнике начеркать домашнее задание. Срываясь из машины Ёнджуна к дому, едва только двигатель глохнет, потому что телефон сел, а Сону мог что-нибудь ему написать. Но Сону не пишет долгих семь дней. Слишком мучительных, полных недосыпа, кошмаров вперемешку с самыми яркими снами и звонким смехом в них. Свет в спальне Чонсона уже по привычке заменяют звёзды, которые он так давно не видел, и неизвестно сколько не увидит ещё. Свет его всплывает новым уведомлением, заставляя телефон, зажатый в руке, прожужжать нетерпеливо, сияя ожившим экраном. От кого: k s хён, ты не спишь? хён, поздно, почему ты не спишь? это Сону. хён, я нашёл способ. Чонсон не успевает пробегать глазами по тексту, что появляется один за другим быстро, спешно. Он почти слышит, как, задыхаясь от эмоций, Сону торопливо говорит это всё, проглатывая слова и взбудораженно размахивая руками. От кого: k s в моей новой школе оказалось несколько неплохих ребят. они рассказали, где можно раздобыть хоть какой-нибудь телефон по дешёвке. ты будешь смеяться, но я обменял старый плеер, и мне даже дали сим-карту в подарок. в подарок, хён, какие-то местные торчки, представляешь? это было бы смешно, будь ты здесь. хён, я смогу писать тебе только перед сном. мой новый телефон тщательно проверяют утром и вечером. но это ведь ничего, да? ты ведь ждёшь меня, да? Чонсону хочется нажать на кнопку микрофона и записать Сону тысячу минут, где он говорит о том, как сильно любит и ждёт. Как сильно скучает и как не хватает нежных рук в его. Что последние слёзные крики из памяти, наконец, вытеснили воспоминания о счастливом смехе. И Чонсон хотел бы себе запись на тысячу часов смеха Сону тоже. Не на старых видео, которые хранятся в его телефоне, вместе со снимками, которых никогда не было у Сону. А что-то записанное прямо сейчас. Чтобы знать, что родной голос не потерял красок и всё ещё полон жизни. Но он, переполненный эмоциями, пишет лишь: Кому: k s конечно жду, кроха. расскажи мне всё, если можешь? И сквозь заполнившие глаза слёзы читает полотна текста, написанные дрожащей рукой.       

✨

             Чонсон подолгу, перетаскивая на работе ящики или записывая машинально домашние задания, размышлял: куда могли увезти Сону? Как далеко? Где его отец, человек средней профессии и небольших денег, мог бы разместить свою семью, всего за три дня собравшись и переехав из Мирьяна? Узнаёт, наконец, той ночью, когда Сону, наконец, появился, что они переехали в Кёнсан. Карты обнадеживающе говорят, что между ними всего два часа езды. Постоянные проверки Сону, включённый в его телефоне GPS и мать, объявившая о внезапной беременности и осевшая без работы дома, — совсем не обнадеживающе останавливали. От того, чтобы сорваться и поехать в Кёнсан. Но совершенно не останавливали от ночных запоем читаемых сообщений. От тысяч символов в каждом ответе. Сону боится даже шептать в собственной комнате, хоть ему и разрешают прикрывать на ночь дверь, но он с жадностью слушает каждое голосовое от Чонсона, вжимая наушники до боли глубоко в уши, чтобы голос — будто в его голове. Каждый новый день — больше не ощущается, как мучение. Утром горький кофе не кажется едким топливом, а раскрывается приторной от улыбки сладостью. Брат Чонсона шутит, что так, на расстоянии, он, кажется, даже любит Сону больше. Чонсон знает правду. Он полюбил Сону из-за этого расстояния больше, потому что точно знает теперь: каково это- его потерять. Снег остаётся лишь на дальних участках за городом, на нетронутых полях, куда Чонсон и Ёнджун выезжают, чтобы учиться водить. Дорога под колёсами влажно-чвакающая, неровная, но тем и лучше. В округе, в межгородье, обходными путями — асфальта и красной дорожки не будет. Чонсон должен уметь выруливать из любой дороги. Чонсон должен уметь водить уверено, потому что в его руках будет не только руль и собственное тело, но и чужая, бесценная жизнь. Своё совершеннолетие Чонсон празднует на работе, в нелепом колпаке, с блинным тортом, приготовленным женой одного из грузчиков, с хлопками широких ладоней по плечам, и подарком брата — неоценимым, в это время, — вкладом в их общее с Сону будущее. Ещё в феврале, когда Сону лежал у него на груди и наблюдал за плавающими по потолку звёздами, Чонсон мечтал на своё совершеннолетие поехать с ним в парк аттракционов. Потратить все подаренные братом деньги, объесться сладкой ваты и напиться газировки, до тошноты кататься, пока крик и смех икотой не застрянут в горле. Теперь же, вкладывая деньги в коробку, Чонсон мечтает о том, что уже через год, они с Сону уедут в Тэгу. Договорившиеся подать в один университет документы, пообещавшие друг другу постараться и переждать. К концу весны окончательно принявшие двухчасовое, невозможное пока к преодолению расстояние. Засыпающие, наконец, в покое и не вскакивающие от кошмаров, наполняющих ночи.       

✨

             Летом Сону появляется лишь по паре дней в неделю. Приставленный отцом к каким-то подработкам за городом, он почти не имеет возможности писать Чонсону, но читает всё, что тот пишет ему. Всё о том, как проходит, полное работы тоже, лето. Всё о том, сколько денег уже удалось накопить. Всё о том, что ещё немного, и Ёнджун поможет взять подержанную машину, а ещё, возможно, спишется с бывшим одноклассником, проживающим теперь в Тэгу. Это постепенно переходит в новую для них рутину. Вместо ежедневных встреч в школе и пару раз в неделю дома у Сону за домашним заданием, у них встречи перед сном в сети. Вместо открытых улыбок друг другу и соприкосновения ладонями — холодные экраны с фотографиями. Чонсон довольствуется и тем, что есть. Потому, что и этого могло бы не быть. От кого: k s в нашей новой свободной жизни, я хотел бы покраситься в белый прямо совсем белый, как бумага, чтобы к чёрту волосы выжгло Чонсон смеётся однажды вечером. У Сону после летних каникул в класс заявилась выкрашенная в блонд одноклассница. Сону захотел сделать что-то подобное в своей свободе тоже. Кому: k s я обещаю даже покрасить тебя. но давай как-нибудь не в белый? и в несколько этапов. Он почти слышит сквозь сообщения смех Сону. И от этого болезненно сжимается сердце. Не потому, конечно, что он не слышал его с февраля, нет. Сону умудрился несколько раз позвонить из телефонной будки (и где только нашёл?), и в школе, одноклассница пообещала ему давать телефон позвонить вновь. Но всё снова упиралось в то, что это всё Чонсон помнит. А так хотелось бы услышать в момент. От кого: k s ты снился мне сегодня, хён. я так скучаю по тебе. Он плачет. Ему не стыдно. Потому, что больно. И хорошо одновременно. Кому: k s можем начать считать дни? я тоже скучаю, кроха. Трёт тыльной стороной ладони щёки, шмыгая носом и быстро моргая. Даже на расстоянии — хочет быть сильным за них двоих. От кого: k s тогда я точно сойду с ума, увидев, как их много. а так…меньше года, хён. всего меньше года. Это и впрямь звучит куда приятнее, чем сто восемьдесят дней. И всё ещё лучше, чем даже сто пятьдесят. О которых Чонсон старается не думать, потому что октябрь приходит к нему в виде одного из главных в жизни дней. Совершеннолетие Сону они должны были провести вместе тоже. Пригласив для вида одноклассников и отправившись в кино или на роликовый каток. Но рядом друг с другом. А на следующий день, вновь закрывшись в спальне, уже отметить вдвоём, целуясь так тихо, как только возможно под такими же тихими звёздами. «Меньше года» лучше и, чем сто двадцать оставшихся дней. Ведь вместе с промозглым ноябрём и поредевшими опять из-за подготовки к экзаменам разговорами, приходит снег. Ощущается неприятно, колюче, мерзко. Ещё пока перемешанный с дождём и не задерживающийся на дороге, но уже ненадолго застилающий её тонкой белой простынью. Напоминающий болезненной рябью по сердцу о том дне, когда у Чонсона в жизни выключили свет, и то, что он зажёгся вновь, сияя теперь даже сквозь буквы теплее и ярче, не унимает боли воспоминаний. Они останутся навсегда толстыми шрамами от швов, которыми надежда стягивала его пустоту старательно. Лишь декабрь, укладывая пухом вокруг домов ледяной снег, как прохладный компресс на ране — приносит покой. Потому, что одноклассник Ёнджуна не отказывает в помощи и обещает к приезду в конце февраля Чонсона и Сону — найти для них комнату, а для Чонсона ещё и варианты подработки у знакомых. Потому, что коробка, что под кроватью, успевает заполниться полностью и опустошиться наполовину. Потому, что по скользкой дороге Чонсон научился теперь ездить тоже, хоть руки и сильнее впиваться вынуждены в руль. А ещё, потому что девяносто дней, три месяца, — звучат уже не так паршиво. Однако ночь перед Рождеством, как и само Рождество, они вынуждены провести не вместе. Так некстати заболевшая месячная сестрёнка Сону вместе с мамой попадают в больницу, в которую ежедневно из школы носится сам Сону, пытаясь управиться с домом, пока отец работает в две смены. Так некстати вдруг заболевший Ёнджун, смены которого берёт на себя Чонсон также, как и заботу о брате и доме. Кому: k s у нас будет ещё не одно Рождество вдвоём. От кого: k s осталось шестьдесят дней, хён. Шестьдесят дней. Два месяца. Это звучит, как сон.       

✨

             Во сне и пребывает Чонсон, забываясь уже между работой и учёбой. Лишь в последний месяц пообещавший брату остановиться и перестать бежать. Передохнуть перед самым большим и важным рывком. Звёзды на его потолке тускнеют от севшей почти батареи, но Чонсон уверен — это всё потому, что звёзды его — совсем скоро увидит своими глазами. Это помогает продержаться ещё немного. Пока он получает со школьной почты отсканированные документы Сону, чтобы сложить их со своими и дождаться лишь результатов экзаменов, которые направит бывшему однокласснику Ёнджуна, в Тэгу. Он снова вспоминает каково это: писать за двоих, когда составляет от лица Сону письмо, пытаясь копировать его почерк, потому что от письма нужен оригинал. Запечатывает папки, считая оставшиеся дни, тающие вместе с пригретым зимним солнцем снегом.       — Может стоить сделать поддельные документы? — бубнит задумчиво Чонсон, пока они с Ёнджуном сидят за поздним ужином в кухне.       — Вы оба уже совершеннолетние, Сон-а, — машет рукой брат. — Даже, если его родичи подадут в розыск или скажут, что ты его выкрал — кто докажет это? Вы бывшие одноклассники, друзья, одногруппники, которые переехали в город, в котором будете учиться. Слишком много логики против их желания испортить вам жизнь.       — Если только его папаша не припрётся в Тэгу и не найдёт нас.       — В Тэгу оружие дешевле. Чонсон давится рисом, уставляясь на брата шокированно.       — Что? Бом рассказывал, я сам не в курсе.       — Это не смешно, Ён, — вздыхает Чонсон, качая головой. — Всё идёт слишком хорошо, чтобы быть правдой.       — Погоди так думать. Впереди ещё две недели, чтобы всё накрылось пиздой или Сону попался таксист-маньяк.       — Я убью тебя быстрее, чем, возможно, меня убьёт его отец.       — Мысли позитивнее, но реалистично, — пожимает плечами Ёнджун.       — Ты поедешь со мной, Ён? Ложка с рисом останавливается напротив полных губ. Они медленно расползаются в широкой улыбке. На плечо Чонсона падает тяжёлая ладонь.       — Я вырастил тебя сопливого. Уж в счастливое будущее и подавно отправлю. «Счастливое будущее.» Неужели, после всего, оно им и впрямь доступно?       

✨

             Под звук тикающего поворотника, Чонсон через раз дышит, сжимая в руках руль и мобильный. Игнорирует сообщения, присланные братом, плетущимся по дороге сразу позади. Прислушивается к собственному, стучащему беспорядочно сердцу. Одноклассник Ёнджуна получил их с Сону документы четыре дня назад и сразу же отвёз их в университет. На почту Чонсона и фейковую, созданную для Сону, ответ о поступлении пришёл этим утром. И сейчас, под набирающим красноту закатом, окрашивающим снег вокруг в кровь, Чонсон ждёт последнее, самое важное сообщение. Сону несколькими днями ранее оставил в ячейке сумку с вещами и деньгами, а теперь должен был сказать родителям, что хочет сходить в магазин за чем-то для сестры. Сону должен оставить свой мобильный в одном из локеров супермаркета и сбежать, забрав сумку и вызвав со второго номера такси к самой окраине города. Где его будут ждать. Сону должен был написать ещё двадцать минут назад.       — Мы почти на месте, — отвечает он всё же на звонок Ёнджуна.       — Может, его телефон разрядился? Упал и разбился? — предполагает тот, паркуясь у обочины. — Не думай о плохом, Сон-а.       — Я пока думаю лишь о том, что найду его в этом чёртовом городе и вырву из лап отца сам. Как его отец сделал это год назад.       — Романтично, конечно. Но ты Сону нужен живым и здоровым. А такая попытка может стоить тебе руки или ноги. А, может, и чего ещё. Почему ты просто не наберёшь ему? Сейчас ведь можно попробовать.       — Потому, что я боюсь, Ён, — обкусывает губы Чонсон. Услышать тишину. Услышать голос его отца. Услышать голос таксиста. Услышать голос полиции, если вдруг случилось что-то непоправимое…       — Хочешь, я пересяду к тебе в машину?       — Да, пожалуйста. Сто пятьдесят дней звучали также паршиво, как сто двадцать. Но девяносто и шестьдесят — заряжали новой надеждой, грея сердце. Пара последних недель и вовсе ощущались, как сладкий сон. Прошедшие в заглушенной машине два часа — кажутся Чонсону безликой вечностью. Он щёлкает обмерзшей рукой ключ зажигания, чтобы немного нагреть машину, забывшийся в своих мыслях и страхах. Будит этим звуком Ёнджуна, задремавшего на пассажирском сидении. Проверяет уже на автомате каждые десять секунд входящие в телефоне, хоть там ничего не меняется.       — Пробки, — выдыхает он посеревшими губами. — Выходной. Пробки, наверное.       — Конечно, — сонно хрипит Ёнджун, потирая холодными ладонями лицо. — Не волнуйся, я никуда не тороплюсь. Можем ждать сколько нужно. Чонсон рассеянно кивает.       — Погрейся пока, я разомнусь. Пройдусь вокруг машины. Но в ответ ему лишь возобновившееся тихое сопение и гнетущая в телефоне тишина. Чонсон тихо хлопает дверцей машины, чуть слышно скуля от затёкших действительно мышц. Перебирается с обочины чуть дальше в сугробы, скрипя под тяжёлой подошвой девственным, мерцающим снегом. Он останавливается, пряча руки в карманы и глядя на бескрайнее раскинувшееся снежное одеяло. Переливающееся под неестественным светом фонарей, зажёгшихся в сумерках. Так напоминающее ему звёзды на потолке в его спальне и спальне Сону. Так напоминающее ему звёзды у Сону в глазах. В его же глаза, ослепляя сбоку, врезается яркий свет фар. Чонсон по инерции прикрывает лицо ладонью, сквозь пальцы глядя на дорогу, чтобы увидеть очередную проносящуюся мимо машину или грузовик. Чтобы вдохнуть отчаяние и выдохнуть боль, слыша скользящие по зимней дороге шины. Чтобы уронить с глаз руку, когда машина останавливается, ровняясь с его, не заглушая мотор и не туша фары. За открытой дверцей задних сидений являя всклокоченную тёмную макушку и снежно-бледное личико с глазами-звёздами, распахнуто смотрящими на него, как на что-то нереалистичное.       — Хён, — читает он по губам, стоит лишь дверце захлопнуться. Звук не рушит ничего вокруг. Картинка не рассыпается, Чонсон не просыпается. Всего лишь скрипят шины, пока разворачивается и уезжает прочь машина.       — Хён! — слышит он звонкий крик. И картинка его, в самом деле живая, бежит к нему, едва не утопая в сугробе за обочиной. Утопая в его руках, в которые бросается.       — Кроха, — выдыхает Чонсон в темную макушку. Он жмёт Сону к себе, замечая с щемящей нежностью, что даже куртка на нём та же, бежевая с пушистым на капюшоне мехом, что Чонсон постоянно отплёвывал, когда они обнимались. Теперь же, позволяя Сону уткнуться носом в его плечо, он прячет лицо в этом мехе добровольно. Врезаясь пальцами в затылок и лопатки Сону. Впечатывая его тельце в своё крепко и больно, чтобы даже через одежду ощущалось. Тепло. Горячо. Живое.       — Ты дождался, хён, — всхлипывает Сону, сгребая пальцами куртку на плечах Чонсона и ластясь теснее.       — Что-то случилось?       — Мгм. Две аварии по дороге. И я написал бы, но я спешил в машину и не заметил, как выронил телефон и…хён, я наступил на него прямо перед машиной. Это так глупо… Всхлипы прерываются сипловатым смешком. А после и вовсе беззвучным в пушистый мех смехом. Сону нехотя кое-как отстраняется, чтобы взглянуть на смеющиеся губы.       — Хён?       — Я люблю тебя, — качает головой Чонсон, сталкивая их лбами. — И я так скучал по тебе, кроха.       — Нам нужно спешить, да? Они наверняка уже бросились на мои поиски…       — Да. Да просто…ещё минуту? Ещё всего минуту.       — У нас теперь их миллиард, хён, — хихикает Сону, поддевая его нос своим. Этот звук растекается патокой по сердцу Чонсона. Окружает теплом. Он поднимает взгляд, встречаясь со смеющимися тёмными глазами. И снова видит свои родные в них звёзды.