Утренние гляделки.

Дазай не привык. Просыпаться в постели под гудящую трель будильника и, поворачиваясь, натыкаться на темно-фиолетовые волосы, распластанные по подушке. Не привык видеть подле себя просыпающегося Достоевского, медленно открывающего глаза. Глаза переливчато-фиолетово-янтарного цвета, смотрящие в его горько-чёрно-шоколадные. Медленно промаргивающиеся, постепенно фокусируя свой взгляд на единственной рядом фигуре — нём. И смотрит. Смотрит минуту, две, и никак оторваться не может, отчего Дазай воспринимает эти утренние гляделки за игру — и смотрит в ответ не меньше. Но Дазай не понимает, что не всё есть игра, и когда Фёдор вновь закрывает свои глаза и утыкается лицом в подушку, Дазай не понимает, что не так. Не понимает, что не всегда победа ощущается как оная, потому и сконфужен от мысли, что Достоевский, лежащий подле него, так просто проиграл ему. И абсолютно не понимает, что он и не играл с ним вовсе. Он просто хотел спать. И никакие гляделки с утра пораньше, с лежащим по боку от него шатеном он в своих гениальных планах не прописывал. Потому что планы уже давно составлять не нужно, ведь брюнету простым словом — поебать. Ему плевать на одарённых, обычных, смышленных. Плевать на абсолютно всех. Достоевский просто — заебанный человек, которому плевать на кто, какой и как. Всё, что ему сейчас нужно — это мягкая постель, тёплая пижама и не менее тёплый Дазай Осаму, лежащий от него по правый бок, почему-то совсем под его идеалы не стремящийся и не ластящийся к его ещё расслабленому с утра телу. Но Дазай не привык, и в этом вся проблема.