В чужой шкуре

Болело почему-то именно сердце, а не ссаженные в кровь костяшки, не несколько сломанных рёбер, не разбитые губы. Больно было именно где-то внутри, где всё это время продолжало биться, торопясь и безнадежно сбиваясь с ритма, глупое сердце. Настолько больно, что даже разозлиться не получилось, когда пальцы стиснули плечи, а Брок что-то начал говорить о Баки. — Он ведь вспомнил тебя… Но Стив не слышал, не разбирал этой мешанины слов. Он только и мог, что смотреть в выгоревшие глаза, вспоминая, как они же сверкали смехом и коньячной горечью. На кривящиеся в усмешке оплывшие, растянутые ожоговыми рубцами губы, которые так вкусно было целовать. На морщины, которых совсем недавно ещё не было. На неожиданно яркую седину в черной смоли волос. — Брок… Имя с губ сорвалось ударом, но тоже непонятно, кому больнее. Стиву? Или на одно крохотное мгновение замолчавшему Броку? До чего же всё между ними неправильно. С ними. У них. До чего же страшно и, чёрт возьми, больно. — Ты даже сейчас меня не услышишь, Роджерс? — выдохнул Брок, облизал пересохшие потрескавшиеся губы, поднял голову повыше, так, чтобы солнце полностью осветило лицо, и горько усмехнулся. — Ничего нового. Ну да ладно, не жили красиво… зато хоть сдохнем как полагается? Да? Почему-то хотелось кивнуть, зажмуриться, как перед прыжком в ледяную воду и да, кивнуть, подтверждая слова. Или переспросить… но Брок продолжил сам, так же горько и больно, как и смотрел: — Вместе. И снова Стив опоздал как с вопросом, так и с действием. Он видел, как неуклюже дёргались пальцы Брока, когда он в самом начале их странного диалога пытался снять свои ужасающие кастеты, но не придал этому значения, обнадёженный уже тем, что вместо попытки ударить снова с ним всё-таки пытаются поговорить. Пытаются ли? Или Брок уже наговорился в их отношениях? Возможно, Стив просто забыл, кто перед ним на коленях, или растерял память о том, каким человеком на самом деле являлся Брок Анджело Рамлоу. Ни смирения, ни любви, ни жалости. Никогда. Только такой человек мог, очнувшись после месяца комы, удрать из больницы на следующий же день и раствориться, спрятаться настолько хорошо, что очень многие поверили в то, что Брока Рамлоу так и не находили под завалами. Вот только он выжил, справился с ужасающими даже на вид ранениями, а Стив видел его медицинскую карту — люди с таким не живут, и стал ещё злее, жёстче, безжалостнее. Больше, казалось, Брока не сдерживало ничего. А разве что-то было раньше? Криво сросшиеся большие пальцы вдавили какие-то кнопки. Два громких щелчка синхронно замкнули цепь — и мир замер, за считанные секунды выгорая сначала до черно-белого фильтра, а потом заново обретая цвета, но другие, непривычные глазу, окрашиваясь в весь спектр красного, что Стиву когда-то приходилось видеть. — Боль, — раздался над ухом тихий шепот, плеча коснулись мягкие пряди волос юной ведьмы. Придвинувшись ещё ближе, она продолжила шептать, едва не задевая губами мочку: — Сколько же боли. Почему ему так больно, Стив? Если то, что о нём говорят, правда. Стив и сам видел перекошенное лицо, мог прочесть по глазам, но хотелось соврать, ответить про ранения, про неправильное восстановление, про ударную дозу обезболивающего, которое Брок, скорее всего, в себя вколол, чтобы вот так скакать наравне с противником. Но тело не слушалось, голос пропал, губы не двигались, рот не открывался, язык словно одеревенел. — Физическая боль… — протянула Ванда, устраивая свой острый подбородок на плече Стива. — Да, ему больно… постоянно. Он до сих пор чувствует, как горит… — рынок Лагоса вспыхнул ярче, затрещал пламенем, разгораясь с каждой секундой все ярче и ярче, — и плавится его кожа, как огонь медленно пожирает мясо, как коптит кости. Он помнит разрывающиеся от нехватки кислорода лёгкие, лопающиеся от жара губы. Он помнит вкус, запах, но это другое… другая боль, Стив. Совсем другая. Ты тоже это знаешь. Узкая горячая ладонь накрыла глаза Стива, отрезая его от багряного марева, от дьявольского хоровода теней, вызванных пламенем. — Я покажу тебе настоящую боль, ту, которую обычно прячут за искренним весельем. Смотри, Стив, тебе полезно смотреть. Раз ты не слышишь. Красный вспыхнул ярче. Стиву не нужно было видеть, чтобы это знать. Достаточно тех ощущений, что у него остались. Он чувствовал иссушающий кожу жар, пока ещё робкие кусачие прикосновения к пальцам. Что-то резко дёрнуло назад, опрокидывая, но земля так и не ударила в спину. Стив падал, падал, падал, падал, пока правое ухо не обожгло дыханием. — Смотри. Стив открыл глаза… Эту квартиру он знает хорошо, бывал здесь не один раз при самых разных обстоятельствах, но всё равно с первого раза понимает, что что-то было неправильно. Не так стоит диван, да и подушек на нём значительно меньше, ведь Брок «терпеть не может всё это мягкое воинство». — Но всё равно завёл, — сами собой шепчут губы. Не было стеллажа, куда потом переехал стивов старенький граммофон. Те немногие книги, что Брок хранил у себя дома, теснятся невысокой башенкой на узком подоконнике. — Что?.. — начинает было Стив и задыхается. Голос предал его, сбежал трусливо. Или нет. Был пленён юной ведьмой, отчего-то решившей поиграть чужими жизнями, вытаскивая самое тёмное, потаённое из душ людей. Первые признаки паники сжимают внутренности, скручивают их в плотный клубок, но хлопнувшая за спиной дверь заставляет вздрогнуть, замереть в ожидании чего-то, но чего? Кого? Брока? — Блядь! — гремит знакомый голос.. — Блядь! Блядь! Блядь! Следом тихим перезвоном на пол осыпается стеклянное крошево, всего мгновение назад бывшее большим, почти в полный человеческий рост зеркалом. — Смотри, — вновь шепчут на ухо губы и Стива едва ли не силой разворачивает на месте, давая увидеть его. В коротком коридоре тяжело дыша, стоит Брок, его, Стивов Брок, знакомый, родной и в то же время абсолютно кромешно другой, незнакомый. Без своей знаменитой щегольской прически, чёрного орнамента татуировки, нагло заползшего слева на шею до самой мочки уха. И такой молодой. — Ёбаная жизнь! — снова матерится Брок, зло глядит на рассаженные костяшки правой руки и отчаянно кривит тонкие губы. — Ёбаная жизнь… Чёрная кожанка летит мимо крючка на пол, дребезжит заклёпками об пол. Брок, тяжело ступая, словно ему на плечи давит своим весом весь мир, бредёт в гостиную мимо замершего Стива, и падает на диван. — Брок, — хочет позвать Стив, крикнуть громко, чтобы вырвать дорогого человека из черноты, но голос… голоса нет. Как в ладони Брока оказывается Зауэр, понять не выходит. Не видит Стив этого движения, но зато прекрасно слышит тихий щелчок и теперь со всё возрастающим ужасом смотрит, как подрагивают пальцы Брока, увереннее обхватывая рукоять, как холодное дуло прижимается к виску, а тонкие губы искривляет злая усмешка. — Брок… Липкий страх ледяным касанием мчится вдоль спины, забираясь под кожу, надеясь дотянуться до сердца, хоть Стив точно знает: Брок не выстрелит! Но знать можно что угодно, вот только сердцу в груди отчаянно больно, а дыхание так и норовит сбиться. Хочется броситься вперёд, упасть на колени, выбить из ладони Брока чёртов пистолет, обхватить лицо этого упрямца ладонями, прижаться губами к губам и пообещать, что всё наладится. Что всё… всё будет хорошо… — Хорошо? — тихо смеётся вновь лёгкой тенью возникшая за плечом Ванда. — Разве вас ждёт хороший финал? Но Стив готов к этой маленькой лжи, лишь бы… Брок не стрелял. — Брок! — снова не срывается такое нужное с губ, не давая разбить тишину. Но помощь приходит, откуда Стив её совсем не ждёт. Врывается в гостиную мерзким дребезжащим звуком телефонного звонка. Мечется среди стен, отскакивая, рикошетя, попадая прямо в забитую не самыми лучшими мыслями голову. — Блядь… — уже без той отчаянной злости шепчет Брок, трёт дулом висок, но через мгновение Зауэр со стуком падает на деревянную столешницу низкого журнального столика. — Как же вы все меня заебали! Брок выуживает телефон из кармана преступно узких джинсов, слепо глядит на экран, беззвучно шевелит губами, читая имя, и снова кривится, но кнопку приема вызова все же жмет. — Я ещё ничего не решил, Джек! Ни-че-го! Понял? — рычит в динамик, словно не он только что думал о смерти, протягивая в её сторону правую руку и лишь сильнее вжимая пистолетное дуло в висок. Роллинз, если Стив правильно понял, что-то говорит, доказывает, но, сколько ни прислушивайся, понять не получается. Только лицо Брока скучнеет всё больше и больше с каждым мгновением. — Да? Ух ты! — вдруг восклицает он, при этом закатив глаза, а потом и вовсе закрыв их ладонью. — Как же мне феерически похуй на это! — но тут же вздохнув, он добавляет уже обычным тоном: — Я понимаю, Джек, что «МЫ НЕ…», но это у тебя никого нет и ты можешь соскочить, а у меня Аманда. О ком именно говорит Брок, Стив не представляет. Он не слышал упоминания этого имени ни разу. Не видел в личном деле. Хотя, возможно, уже и нет Аманды, как и той причины, по которой Брок всё-таки ответил «да» Гидре. Стив закрывает глаза. Всё, что ему было известно о Броке сверх того, что можно было понять из их разговоров, он прочитал в досье ЩИТа. Даже дату дня рождения там узнавать пришлось. Брок выглядел поистине скрытным сукиным сыном. Но почему-то только сейчас это всё начало казаться каким-то неправильным. Раньше Стив просто не обращал на это внимания. Но почему? Картинка мигает, и вместо сумрака гостиной Стив оказывается в небольшой, но очень светлой пустой комнате без окон, где из всей мебели только квадратный стол и два стула, поставленные друг напротив друга. — Мистер Рамлоу, — Ситуэл знакомым жестом поправляет на носу очки и опускает перед сидящим напротив Броком папку с бумагами. — Я правильно понимаю, вы принимаете условия? Брови Брока сходятся на переносице, губы сжимаются в тонкую линию, но ожидаемой Стивом брани нет. Вообще ничего не происходит, только документы перекочевывают из одних рук в другие, листы тихо шуршат да скрипит ручка, марая чёрной пастой пустые строчки договора. — Вот и славно, мистер Рамлоу. Вы правильно поступили. И не забудьте — Гидра всегда вознаграждает тех, кто от и до выполняет условия контракта. Гидра ничего ни о ком не забывает. — Вы обещали, — тихо обрывает его Брок, и Стиву кажется, что он сейчас кинется через стол и вцепится зубами в шею Ситуэла, но Брок продолжает сидеть, бездумно листая договор, а потом в самом конце на последнем листе ставит ещё одну размашистую подпись. — Приятно общаться с чётко понимающим своё место человеком. И снова Брок молчит. Зато уже дома, всё в той же квартире прибавляется осколков разбитого стекла. В стену летит посуда, бутылки из бара, просто всё то, что попадается под руку. А Брок хрипит, воет зверем и тихо, с едва различимым треском ломается. Любопытный ветер шевелил шторы, перебирает страницы разбросанных книг, внимательно вглядывается в кровавые отпечатки ног на полу и испуганно откатывается раз за разом от сидящего в углу человека. В следующем фрагменте чужой памяти Стиву Брока показывают другого. Он злее, жёстче, агрессивнее — почти такой, каким он его знает. Человека без башни. Сумасшедшего командира самого лучшего отряда из всех. — Рамлоу, ты заебал! — рявкает Эшворд, дёргает Брока к себе за ворот куртки, словно бессмертный. — Вы, суки, чуть нам операцию не сорвали! — Ты что-то путаешь, Рой, — в лицо ему скалится Брок. — Мы спасли и заложников, и твоих идиотов. И заметь, ни мои, ни твои не пострадали при этом. Что это, если не магия? — Хуягия, Рамлоу! Нельзя же быть настолько отбитым долбоёбом? — Кто тебе это сказал, сладенький? — притворно удивляется Брок, но Стив видит в его глазах другое: вместо бушующей лавы безжизненные бесконечные пески Сахары. Так может смотреть только человек, которому больше нечего было терять, тот, у кого жизнь старательно отобрала всё самое ценное, оставляя только незначительные крохи. На плечо Стива ложится тонкая прохладная ладонь Ванды, второго коснулся её острый подбородок. — Странная штука — жизнь, особенно когда мы думаем, что знаем тех, кто нас окружает. Не согласиться с ней у Стива не выходит. Он-то всегда гордился своей способностью с одного взгляда определить, есть ли в человеке червоточина, разглядеть свет даже в самых безнадёжных. И если Ситуэл ему сразу не пришелся по душе, хватило единственной встречи в коридоре ЩИТа, то с Броком это умение отчаянно сбоило, каждый раз выдавая разное определение одному и тому же человеку. Следующие моменты мелькают ярким калейдоскопом, почти не давая времени на подумать, разобраться, как реагировать на ту или иную ситуацию. И сколько бы Стив ни просил замедлиться, не умолял о передышке, Ванда лишь усмехалась у самого уха и немного ехидно интересовалась, а давал ли такую передышку Броку Стив. Не давал. Да тот и не просил, но… Брок вообще с каждым прожитым годом разучивался чего бы то ни было просить, предпочитая переть напролом и выдирать даже мизерные моменты зубами. Стив видит, как Брок заступается за своих бойцов, как берёт вину на себя, ищет оправдания. Как прячет тех, кто всё-таки находит в себе смелость уйти с радаров Гидры. Наблюдает за тем, каким заботливым и нежным он становится в доме сестры, той самой Аманды, как возится с племянниками, нисколько не напоминая грозного злобного волчару, каким является подавляющее большинство времени. Стив узнает об одиночестве, пустых вечерах в тёмной гостиной, где единственными собеседниками становятся только бутылки коньяка и слепое око выключенного телевизора. Вздрагивает каждый раз, когда в руке Брока мелькает заряженный Зауэр и с ужасом ждёт хлопок выстрела, хотя сам знает, что всё это закончится совсем не так. — А вот это должно тебе быть особенно интересно, — в один из моментов снова шепчет Ванда, разворачивая перед Стивом панораму знакомого коридора. Он бывал здесь и не раз, часто проходил никого не замечая вокруг. Например, как дёргается Брок, едва увидев его, как протягивает руку, словно хочет остановить, спросить что-то, но так и замирает посреди коридора, чтобы попасться на новый крючок. — Мистер Рамлоу, — тянет Ситуэл, выглядывая из кабинета напротив. — У меня к вам заманчивое предложение. Стив закрывает глаза. Вот он тот момент, когда началась их история, когда Брок стал медленно подбираться всё ближе, ближе и ближе, старательно проникая под кожу, добавляя в кровь яд своих улыбок, заставляя Стива и правда чувствовать себя особенным не из-за сыворотки и модифицированной неубиваемости. А просто потому, что смешно морщится, когда делает первый глоток кофе, часто зависает у окна и может не слышать обращений к себе. Из-за того, что страшно пунктуален и абсолютно беспомощен, когда дело касается стиральной машины. — Чёрт, Стив, это же не звездолет, — смеётся Брок. — Здесь кнопок в разы меньше, чем в джете, а им ты прекрасно управляешь. — Чёрт, Стив, ты правда скупил все виды яблок, чтобы понять, чем они отличаются друг от друга, кроме цены? — Чёрт, Стив, как ты умудряешься находить эти ретро одеколоны. Нет, не то чтобы очень плохо, но да, пахнет ужасно. И я понимаю, что тебе нравится. — Чёрт, Роджерс, ты иногда такой тупой мудак! — почему ты ничего не видишь перед собой? Почему? Кружка с грохотом разбивается о стену. А Стив тогда не понял этого странного срыва, счёл его усталостью любовника, даже полез обниматься, заработав чувствительный удар по печени, гладил, как придурок, что-то там обещал, не замечая, как Брок звереет от его слов, бьётся в объятиях и ломается, громко, с хрустом той самой кружки. — Я тебя люблю. — Ванда, зачем? Стив готов кричать, готов выдернуть насмешницу из-за спины, встряхнуть хорошенько, чтобы она наконец прекратила мучить, издеваться над тем, что осталось в груди. Но Ванда продолжает крутить свое кино, показывая совсем другие коридоры, незнакомых людей в чёрной форме без знаков отличия и кабинет. — Мистер Пирс… Во рту пересыхает, и, похоже, не у одного его. Брок нервно облизывает губы, хмурится глядя на высокую спинку тяжёлого кожаного кресла, отвергнутого, пока что делающего собеседника безликим. Но Стив отлично знает этот голос. — Я хочу выйти из игры. Совсем. У Брока прямая спина и лицо, не выражающее ничего, кроме вселенской грусти. У Пирса только голос и бесконечное влияние. — Вы же понимаете, что Гидру нельзя покинуть вот так просто. Вы же сами согласились продолжить, и неважно, что стало тому причиной, мистер Рамлоу. — Знаю, — кивает Брок и, немного подумав, вытягивает из набедренной кобуры любимый Зауэр. Как же хочется Стиву закричать: «Стреляй! Ну же! Давай! Спаси себя!». Но голос снова отказывает, стираясь с лица вместе с губами всего на одно мгновение накрытые тонкой женской ладонью. — Он всё равно не услышит, — шепчет Ванда и тут же снова замолкает, давая Стиву досмотреть очередной болезненный отрывок из чужой жизни. Приходится смотреть. — Значит, командир решил покинуть свой пост? — всплёскивает руками Пирс, больше похожий сейчас на добродушного дядюшку, отчитывающего нерадивого племянника, чем на предателя, на главу запрещённой во всём мире организации. — Только не знаю, в курсе ли вы, что командир покидает корабль всегда самым последним. Вы готовы уволить своих бойцов? Ответ Стиву не нужно слышать, чтобы знать, что именно или, скорее, кого выберет Брок. В памяти сами собой всплывают последние моменты. Та поездка от госпиталя в Трискелион, во время которой Брок настоятельно просит переодеться в форму, чтобы выгулять эту красоту в последний раз. Как он бьёт прямой наводкой, но не по жизненно важным органам, а почему-то целясь в левое бедро. Дурацкое переодевание, поцелуй, который просто не имел право сработать просто потому, что даже ту бейсболку Стиву подарил Брок. Привёз из миссии в Аргентине. — Почему ты меня не убил? — мысленно стонет Стив, зажмуривается. Если бы мог, то ещё и уши бы заткнул, чтобы больше не слышать поставленного Вандой на повтор «Я люблю тебя», боясь вдруг взять и поверить, признаться самому себе, что верит. Теперь-то Стив замечает, как Брок подставлялся сам, как подставлял своих людей, каждый раз смотря на них со всё возрастающим чувством вины, но продолжал двигаться вперёд, лишь бы спасти, помочь, уберечь любовника от чего-то более страшного, чем просто смерть. Стива пронзает болью страшная догадка. — Кто из его отряда выжил? — хрипло спрашивает, чувствуя, как саднит сорванное горло. — А сам как думаешь? — уже привычно ответила Ванда вопросом на вопрос. Снова устроила подбородок на плече. — Никто не выжил. Только ты. Только он. А ведь Стив и сам не искал Брока, не проверял списки погибших и пропавших без вести, не надеялся на то, что тот выжил и сейчас отслеживается в больнице. Собственная взлелеенная боль от предательства, которого и не было, ослепила, извернула всё так, что белое снова стало только чёрным, исчезли краски, полутона. — Не помню похорон, — все ещё не до конца веря во все происходящее, бормочет Стив. — Их не было. — Тела не нашли? Ванда прижимается щекой к щеке, пробует обнять Стива поперек груди, но тонкие пальчики так и не встречаются, зато тихий голос снова проскальзывает в ухо. — Просто их не отдали семьям. А Стив не знает и об этом. По всему выходит, что он и правда слепой, а возможно, ещё и не слишком умный. Что там говорил Эрскин про сыворотку? Усилит всё хорошее, что есть в Стиве, и ухудшит плохое? Даже интересно сейчас поглядеть по пунктам, где прибавило, а где хорошо так пошло на минус. Кадры чужой жизни снова смазываются, погружая Стива в темноту. Вот только он знает, что история Брока на этом не закончилась, что прошло целых три года, перед тем как они снова встретились в Лагосе. Но покажет ли Ванда всё остальное? — Стив… — тихий хриплый шепот откуда-то слева заставляет вздрогнуть, попытаться повернуться в сторону голоса. — Стив, прошу, — зазвучит надрывно с другой стороны. — Стив! — чей-то крик гремит совсем близко. — Пожалуйста, Стив… — чужое дыхание обжигает губы и новый толчок роняет Стива куда-то за грань, в темноту, в красное марево колдовского пожара. — Ты даже сейчас меня не услышишь, Роджерс? — выдохнул Брок, облизал пересохшие потрескавшиеся губы, поднял голову повыше, так, чтобы солнце полностью осветило лицо и горько усмехнулся. — Ничего нового. — Я слушаю, теперь я слушаю тебя, Брок, — прошептал Стив, отбрасывая щит в сторону, и медленно опустился перед ним на колени.