Госпожа Арлекино

Госпожа Арлекино

             По спине Чайлда струился пот в момент, когда он достиг оргазма. И в ту же секунду его окутал страх, сменивший неописуемую страсть, питаемую к девушке, на которую судьба его завела.              Острые ноготки Арлекино всё ещё оставались вонзёнными в спину своего любовника, но стоило девушке откинуть голову на подушку и её руки расслабились, когти выпустили добычу, словно спрятавшись в пушистых лапках этой белой тигрицы.              Наши герои и сами не знали, что стукнуло им в голову, когда они решили уединиться в постели. Возможно, чувство необъятного омерзения по отношению друг к другу сделало эту ночь для них незабываемой. Арлекино прикрыла глаза запястьем тяжело дыша, в то время как Чайлд начал вглядываться в мрак её покоев, пытаясь продумать тактику отступления, или если угодно — побега. Н-да, Арамис из «Трёх Мушкетёров» его бы осудил за такое бесчестье! Но я не Дюма, чтобы утверждать об этом наверняка. Когда Чайлд всё переосмыслил, то понял, что чтобы не нажить себе врага в лице Арлекино, лучше пробыть в её компании до утра, а потом порхнуть как птица и поминай как звали, и ему ничего не осталось, кроме как положить голову ей на плечо и замереть, смотря в потолок.              Девушка провела пальцами по вспотевшему лбу и потянулась рукой к портсигару. Осмелюсь, как автор, приписать нашей героине страсть к курению. На секунду мрак вокруг развеяла вспышка зажигалки, от её пламени отсоединился тусклый огонёк сигареты, который остался единственным просветом в темной спальне, когда зажигалка захлопнулась.              — А теперь послушай внимательно, дружочек, — едва слышно начала Арлекино, тонким пёрышком выдувая табачный дым, от её голоса Чайлд готов был бы вздрогнуть, но нашёл в себе мужество и остался недвижимым, — ты ведь хочешь сохранить свои яйца? — она не дала парню ответить и продолжала: — Тогда лучше бы тебе навсегда стереть из памяти всё, что ты пережил за последние полчаса. Надеюсь, я изъяснилась доходчиво? — и девушка начала очень медленно и протяжно втягивать дым из сигареты,              — Неужто вы настолько мне не доверяете, миледи?              — А с чего бы мне вдруг тебе доверять? Оно должно быть взаимным, а ты не питаешь ко мне и капли доверия.              — Не обманывайся, Арлекино, если бы я тебе доверял, то это чувство не было бы взаимным. Ты хоть к кому-то питаешь доверие?              — Своему парикмахеру. — невозмутимо ответила девушка,              Чайлд лукаво ухмыльнулся и не отрывая голову от плеча Арлекино посмотрел ей в лицо.              — Неужели меня ждёт столь страшная расправа, если я в одной из таверен Ли Юэ расскажу о том, что у одной из Предвестников соски пробиты пирсингом, а на правой ягодице миленькая родинка? — и словно расхрабрившись он хотел прильнуть губами к обнажённой груди девушки, но её ледяные пальцы крепко сжали его нижнюю челюсть,              — Как погляжу, ты питаешь острое желание, чтобы люди с не менее острыми ножами вывезли тебя в глухой лес, живьём кастрировали и оставив на твоей глотке глубокий разрез оставили подыхать в луже крови, с отрезанными яйцами во рту?              — Ты питаешь какое-то нездоровое влечение к кастрации, Арлекино. — изрёк Чайлд, ничуть не устрашившись столь ужасной угрозе, — У тебя в роду случайно не было ветеринаров?              Выдержав мрачную паузу, глядя Чайлду прямо в душу, девушка оттолкнула его подбородок и подложив под голову руку, опьянённая выпитым вином, продолжила курить сигарету, не замечая, как её язык начал расплетаться:              — Доводилось как-то держать окровавленной рукой свежеотрезанные мужские яйца.              — Да что ты? — шепнул Чайлд, почувствовав, как его мошонка сжалась, словно испугавшись.              Арлекино с выражением омерзения продолжала:              — Да и мужские ли это были яйца? Скорее существа третьего сорта мужского пола, которое когда-то воображало из себя дамского угодника и осмелилось направить на меня свой похабный взор, но стоило ему попасть в мой загородный особняк, как оно тут же лишилось всего, что было в нём человеческого. — девушка умолкла, отвлекшись на сигарету,              — Тот самый особняк? — хрипло поинтересовался Чайлд, почувствовав, как по его ногам покатил ледяной пот.              — Он самый! Моя прекрасная цитадель по уничтожению мужского достоинства! С виду простая ферма какого-то зажиточного крестьянина, а на деле — зубастый капкан, хватающих мужиков за яйца!.. О-о, не смотри на меня, как на мужененавистницу, я не говорила, что ненавижу всех мужчин! Ненавидеть всех мужчин — удел девочек-обиженок, которых мальчик обидел. Слепая необоснованная ненависть — субъектив, делающий из человека тупое животное с развитым бешенством. Но я презираю мужчин, которые уронили своё достоинство в моих глазах.              — И как же его можно уронить?              Арлекино с холодной ухмылкой хмыкнула носом и взяв с подоконника над кроватью бокал вина, промочила горло и затянувшись сигаретой ответила:              — Легко! Ну смотри: я приезжаю в своё загородное имение, прислуга приводит к моему порогу молодого парня — обыкновенного простофилю, взятого моими ребятками в плен где-то в Инадзуме или Мондштадте. Я надеваю свои блестящие чёрные ботфорты и выхожу к нему на крыльцо завожу неспешный монолог, а потом говорю: «Сейчас тебя отведут в конюшню, привяжут как последнюю скотину по колени в лошадином дерьме, а потом я приду и обмою свои новенькие ботфорты 70-ю ударами по твоим яйцам. Но если ты хочешь спасти свои яйца — вылизывай мои ноги!», и закидываю ногу на лавку перед ним.              — А дальше что?              — А дальше? А дальше всё зависит от него: если он упадёт на колени и начнёт скулить, как собака, вылизывая мои ботфорты, значит это мерзкое подобие мужчины, для которого самоуважение и честь — пустой звук! Его возьмут под белые ручки и уведут в грязную конюшню с полудохлыми клячами. Его удел — покорно сдохнуть, когда во мне проснётся садистская жилка и я жестоко убью его.              — А если он не упадёт на колени? — в Чайлде проснулось, то леденящее душу любопытство, которое подстрекает нас смотреть действительно щекочущий нервы фильм ужасов до конца,              — В таком случае я забираю его в дом. Отныне передо мной стоит цель — растоптать всё мужское, что в нём осталось. Я разыгрываю из себя кокетливую кошечку, это сложно представить, но просто поверь мне на слово. Весь вечер я его обольщаю, садясь к нему на колени в одном нижнем белье, с руки кормлю его виноградом и спаиваю вином до тех пор, пока этот воображало не потеряет сознание… Просыпается он на сыром полу подвальной камеры под домом, абсолютно голый, в цепях и, что самое главное — в поясе верности, крошечной клетке целомудрия, сдавливающей его хуй без какой-либо возможности встать. — Арлекино с неподдельным удовольствием растягивала слова, отвлекаясь на вино и сигарету, — Я внушаю бедолаге надежду, что, возможно, разрешу ему кончить через месяц, сняв клетку целомудрия, если он будет хорошо себя вести и не будет раздражать свою госпожу (то есть меня). С того момента он мой раб, безвольная вещь: хочу — могу лично его выпороть, хочу — буду прижигать сигареты о его яйца или соски, при одном условии, что если он вскрикнет или заскулит, я прибавлю неделю к сроку снятия целомудрия. Один вопль — плюс одна неделя. — Арлекино потушила сигарету в пепельнице и налив себе вина продолжала: — Однажды я так два года накрутила одному своему рабу,              — И он дожил до того времени, когда ты бы сняла с него пояс верности?              В ответ Арлекино посмотрела на Чайлда ядовитым лукавым взглядом хитрой лисы,              — Ни одному из своих рабов я не позволила кончить! Ни одному. Только представь: тебя изнутри обжигает переизбыток сексуальной энергии, которую ты не можешь спустить, твои яйца набухают, а из клетки целомудрия постоянно капает семенная жидкость.              Чайлд поёжился от её слов.              — Это ещё не значит, что я не снимаю с них пояс верности. Это можно заслужить только если быть очень покладистым, прямо-таки шёлковым. Всем видом и обстановкой я внушаю несчастному, что наконец-то настал тот момент, когда он спустит всё накопившееся семя! Я завожу его в свою спальню, на его глазах надеваю самое сексуальное бельё, расставляю перед ним баночки со смазкой и о-очень ме-е-едленно вскрываю замок на поясе верности одним из ключей. В этот момент на него страшно смотреть: он дрожит, потеет, сгорает от нетерпения, но при этом всё равно пытается держаться паинькой. И вот когда клетка целомудрия снята, мой раб сталкивается с горьким осознанием того, что его хуй ничтожно сморщился за время, проведённое под замком, словно приняв форму клетки, в которой запирался. Мерзкое зрелище...хотя, скорее жалкое: маленькое недоразумение, которое когда-то было нормальным членом, теперь в длину не больше шести сантиметров. Но это маленькое недоразумение возбуждается и встаёт, раб искренне хочет кончить, а я продолжаю оттягивать момент, когда наконец-то примусь его удовлетворять.              — Так ты с ним спишь?              Арлекино молча посмотрела на Чайлда, а потом залилась таким искренним смехом, который мрачным эхом отразился от сводчатого потолка спальни. Парень смотрел на её леденящую, страшную улыбку, которая не сходила с её лица всё время, пока девушка смеялась,              — Ты серьёзно? Да ни за что! Ему ещё очень повезёт если я смажу руку и обхвачу его червяка хотя бы двумя пальцами. И тут перед бедолагой встаёт одно условие,              — Какое?              — Кончить за 30 секунд. Я берусь рукой за его член (в это время он обязан стоять смирно, держа руки за спиной: трогать себя ему непозволительно!), и резким движением переворачиваю крошечные песочные часы. Я начинаю достаточно быстро ему надрачивать, чтобы внушить несчастному надежду на оргазм…но время стремительно уходит, песок неумолимо сыпется вниз… — Арлекино говорила это с ужасной гримаской удовольствия, — и вот, казалось бы, ещё немного! Вот-вот! Ещё чуть-чуть! И едва стоит последней песчинке упасть вниз, как я резко отдёргиваю руку от его хуя! А-ах! Этот момент неописуемо прекрасен! Мой питомец весь извивается, начинает жалобно стонать, выть, даже плакать, его хуй жалко подёргивается. Но! Время вышло… И как бы он не стонал, как бы не молил, как бы не вылизывал мне ноги, ему ничего не остаётся, кроме как смиренно позволить мне снова надеть на него клетку целомудрия. «Возможно, я дам тебе второй шанс ровно через месяц…если будешь хорошо себя вести.» — с этими словами я выпровожаю его из своей спальни. Если он хорошенько развлек меня своими жалкими стонами и мольбами, то я возможно дам ему мешочек со льдом, чтобы он остудил им свои яйца.              — И неужели ни один из твоих…кхм…питомцев…так и не кончил?              — Ни один! Хотя вру! Вру! Было два случая. В первом случае я была очень пьяна, и на меня неожиданно нахлынуло какое-то странное чувство меланхолии, я захотела развлечься с одним из своих рабов-питомцев (кажется это был раб под номером 26), я отвела его в одну из пыточных комнат в предвкушении того, что раздавлю его яйца своими новыми сапогами но…почему-то в тот вечер я не смогла быть достаточно жестокой. Я несколько раз ударила его между ног… Тебе доводилось когда-то бить кого-то по яйцам? О! Это бесподобное зрелище! Я долго запугиваю своего раба, замахиваясь ногой, но не бью, а он вздрагивает от страха, зная, что в любой момент я могу ударить по-настоящему. Он обязан стоять передо мной с широко расставленными ногами и ждать своей участи! И вот когда ему прилетает удар, раздается глухой звук, а за ним следует страшный вопль! Бедолага стонет, сжимается калачиком под моими ногами, катается по полу, в то время как я наслаждаюсь зрелищем!.. Так, о чем мы там говорили? — Арлекино начала сильно пьянеть,              — О твоей меланхолии и…              — А! Не продолжай! Вспомнила! Так вот, тогда я несколько раз ударила его по яйцам и не смогла дальше продолжать истязать его… Он был так жалок, ползал по полу и молил меня сжалиться над ним. И…почему-то тогда я действительно сжалилась…не спрашивай почему, мне стыдно за тот вечер. И вдруг я спросила, не хочет ли он кончить. Он очень насторожился (опытные рабы вообще очень недоверчивы к таким внезапным предложениям), но я подтвердила слова действиями и сняла с него клетку, после чего смазала руку лубрикантом и обхватив его хуй приказала ему двигать бёдрами. Я сидела в кресле не двигая рукой, и он был счастлив. Кажется, ни один из моих рабов никогда не был таким счастливым. Я даже ни разу не прерывала этот акт, я просто позволила ему удовлетвориться. Как только он сделал своё дело, то без лишних приказаний съел всё, что спустил (да, он сожрал свою кончу, не смотри на меня так) и сразу после этого начал вылизывать мои сапоги и всячески благодарить. Наверное, это был самый счастливый день в его жизни.              — А что было дальше с этим…рабом?              — М-м, какой он там номер?              — 26-й.              — М-м-м, дай-ка вспомнить! Не помню. Кажется ему размозжила копытом череп моя лошадь, когда я приказала ему убраться в конюшне. В любом случае он уже лежит в холодной земле.              — М… — Чайлд начал привыкать к чувству леденящего душу ужаса от слов Арлекино, — А во втором случае что было?.. Ну, второй случай, когда твой питомец кончил?              Арлекино направила взгляд в пустоту и помрачнела, стала белее мраморной статуи, но она легко разбавила атмосферу, надпив вина,              — Да-а, я отлично помню этого ползучего гада…этот тот самый недо-дамский угодник, о котором я тебе рассказывала. 12-й номер.              — И чем же он проштрафился?              — Ну в целом, он подавал надежды покладистого питомца, был хорошим мальчиком и я даже соизволила привести его в свою спальню и поиграться с его членом, как я это умею делать. Всё прошло, как и в первом случае, я перевернула часы и принялась за дело. О-ох, как же он стонал от удовольствия и мнимой надежды на оргазм…наивный. Но тридцать секунд неотвратимо иссякли, и я готова была уже надеть на него клетку целомудрия, но его мольбы были так сладки для моих садистских ушей, что я решила ещё немного его подразнить. Я снова поставила его перед собой, уселась в кресло и поддрачивая его жалкий член, подводила к оргазму, чтобы оборвать мастурбацию в нужный момент. Во время длинных пауз, я приказывала ему прекратить изо всех сил напрягаться, но этот собака меня не послушался! Я начала бить его ногой по яйцам, чтобы он прекратил попытки кончить, и именно в этот момент прямо на мои новые сапоги брызнуло его мерзкой кончой…фу, блять! — на лице Арлекино отразилось неописуемое выражение отвращения, когда она прикурила новую сигарету,              — Наверное это было страшным проступком…              — Я начала его бить! Била его плетью со страшной силой! Он молил меня о пощаде, пока вся комната забрызгивалась его кровью… Затем я начала бить его ногами…в грудь, в живот, по голове. На мне были прекрасные сапоги по последней мондштадтской моде — на высоком каблуке, поэтому после каждого удара на его теле оставалось кровоточащее отверстие! Я дырявила его спину каблуком как рапирой! Каждый удар — новая струйка крови. И я уже была готова разорвать этим каблуком мошоку, и раздавить его яйца… но неожиданно передумала (стыдно признавать, но это побоище страшно меня утомило). Я позвала горничную, а та позвала двух дюжих ребят, которые отвели полудохлого 12-го в конюшню. Я приказала приковать его кольцами за шею и руки так, чтобы он встал в согнутом положении, стоя на коленях с широко расставленными ногами (ноги надёжно привязать).              Арлекино сделала паузу, чтобы втянуть сигаретный дым. Глаза девушки горели страшным огнём, этот взгляд автор не желает никому из читателей когда-либо увидеть — это был взгляд голодного маньяка, бесчеловечного садиста, видящего в своих жертвах лишь кусок мяса. Девушка продолжала едва слышным шёпотом:              — Некоторое время я провела в своей спальне, чтобы как следует напиться. Я в одиночку выпила бутылку вина, чтобы моя рука не дрогнула в ответственный момент. Если ты собрался что-то сделать — сделай это правильно и до конца! — её голос стал громче, — Я поднялась и достала из ларца длинный, широкий нож, подаренный мне самой Синьорой, после чего наточила его до остроты бритвы.              Чайлд подумал о том же о чём и читатель. Арлекино продолжала:              — Войдя в конюшню, я нашла его прикованным к стене. Он был без сознания, всё его тело было одной сплошной раной, синяком, гематомой… Но я не испытываю к нему ни капли жалости (что тогда не испытывала, что сейчас)… Ничто так не пробуждает, как удар по яйцам. Он не стонал от боли, он только молил о прощении. Но я ловко смогла его заткнуть, показав ему блеск ножа в моей руке. «Все твои проблемы от твоих яиц. Я считаю, нет яиц — нет проблем. Ты ещё будешь благодарить меня за то, что я кастрировала тебя». После этих слов я исчезла где-то позади него… он не видел меня, но с ужасом почувствовал, как я оттянула его яйца.              Дыхание Арлекино стало надрывистым, его было едва слышно. Если прислушаться, то можно уловить в этом неровном дыхании ту необъятную страсть к жестокости и садизму, что точила когти в её груди в момент, когда она вела свой кровавый рассказ.              — И я принялась за дело. М-мх…как он вопил, как он орал, визжал, как поросёнок… Я осознаю, что в тот момент была похожа со стороны на безумного мясника, но я испытывала неописуемое удовольствие, когда полосовала его ножом по яйцам. Он дёргался в цепях, но не мог сдвинуться с места… Каждый глубокий разрез — новый фонтан крови. Много крови! Очень много крови! Вопли, невнятные мольбы о пощаде… И вот наконец-то его яйца оказались у меня в руке, а он всё продолжал неистово орать, его вопли превратились в жуткий истерический вой. Но болевой шок взял своё и это животное потеряло сознание… Недолго посмотрев на отрезанные яйца, я беспощадно раздавила их в руке и бросила через окно конюшни собакам.              По телу Чайлда пробежала дрожь ужаса. Арлекино почувствовала её, но проигнорировала, продолжая курить. Он содрогнулся от осознания того, что такая омерзительная сцена имела место быть в цивилизованном мире. Парень понял, какой страшный демон скребётся в душе его любовницы, но любопытство само заставило его уста говорить:              — А что с ним было потом?              — Не знаю, я ушла в дом, приняла горячую ванну, чтобы смыть кровь, а он так и простоял всю ночь в цепях. Утром моя горничная дерзнула настоять на том, чтобы вызвать этому недомужчине врача. Я отмахнулась и отдала его на её попечительство. В полдень прибыл врач, заштопал то, что осталось от его мошонки и напоследок плеснул на швы водкой, чтобы убить всю заразу, но не очень-то помогло. Через несколько дней рана загноилась, а когда прошла неделя, он сдох от заражения. Да, забыла упомянуть, что ту последнюю неделю этот собака прожил, как последняя скотина, в той же конюшне. — этот абзац своего рассказа Арлекино поведала Чайлду с обыденным спокойствием, с которым человек рассказывает последние новости, прочитанные в газете.              — И таких недомужчин у тебя много было, Арлекина? — от волнения, Чайлд даже неправильно произнёс её имя,              — Да. Они подыхают от травм, голода, жажды прямо в том подвале, в котором я их держу. Многие умудряются совершать суицид, разбивая голову о каменный пол или стену. Один даже ухитрился повесится… где он взял верёвку ума не приложу. Наверное, Алиса подсунула! — Арлекино имела ввиду свою горничную, — Эта паршивка вообще очень часто жалеет моих рабов, вот и помогла ему уйти из жизни. Я щадяще закрываю на это глаза, но надо бы её проучить — раздеть догола на морозе и выпороть до крови…в последний раз она мне похвасталась соблазнительным вырезом на спине у её нового платья…думаю, несколько десятков рубцов на лопатках научат её не сунуть свой нос к моим рабам!              Арлекино затушила сигарету в пепельнице, выдыхая последние облачка дыма. Некоторое время наши герои просто лежали молча, размышляя каждый о своём. Неожиданно ледяные пальцы Арлекино снова впились в подбородок Чайлда.              — Я очень надеюсь, что ты не запамятовал каким ты должен быть немым? Когда в следующий раз подумаешь о том, чтобы кому-то рассказать хоть что-то из того, что слышал, ощути прикосновения холодного лезвия на твоём горле и под яйцами. Надеюсь, ты меня понял.              Чайлд не из той разновидности мужчин, которых легко запугать: трус не хозяин своему сердцу. Поэтому после угрозы Арлекино он ощутил какой-то странный азарт, который подталкивает заядлого игрока, поставившего на красное всё своё имущество крутить рулетку дальше; он почувствовал запал дуэлянта, засыпающего накануне нескольких назначенных ему дуэлей.              — Хорошо, клянусь честью, что ваши секреты схоронятся в душе до самой моей смерти, миледи.              После этих слов Чайлд дерзнул нырнуть лицом под волосы Арлекино и запечатлеть на её белой шейке поцелуй, девушка не сопротивлялась и даже слегка прикоснулась к его затылку, как бы поглаживая.              Человеческие фетиши не имеют границ, и если человек не умеет держать себя в руках, то с течением времени сам не заметит, как его предпочтения станут более острыми и грязными. Арлекино наглядный тому пример, её словам можно верить, ведь она не принадлежит к тому сословию кумушек, треплющими языком пустые слова. Поэтому Чайлд не сомневался, что где-то в густых лесах Снежной стоит та самая цитадель, та самая ферма, тот самый загородный особняк Арлекино, в подвалах которого прямо в этот момент умирают от голода её рабы-питомцы, пока она находится в командировке. И размышляя об этом, он словно принял всю ту жестокость, описанную его любовницей, как должное, словно в её бесчеловечных словах нету ничего предосудительного, хотя ещё несколько минут назад он вздрагивал от ужаса. Арлекино своими откровениями подкинула ему пищу для размышления, он с интересом пересматривал в своей голове всё, что она ему поведала и эти мысли начали погружать его в сон.              Арлекино допила вино из бокала и поставив его на подоконник, повернулась к своему любовнику спиной…       

***

Утром на сельской дороге

Медленно шёл ночной герой…

      С той ночи прошло уже четыре месяца. Алиса (горничная Арлекино) тихо постучалась в дверь ванной комнаты, в которой её госпожа придавалась водным процедурам. Арлекино лежала в ванне, умиротворённо откинув голову на её бортик и держа в руке фужер с шампанским. Белоснежные облачка пара покрыли большое панорамное окно испариной, возле ванны стоял на четвереньках голый раб-питомец, в чёрной латексной маске с плоской макушной, на этой плоскости стояло ведёрко со льдом, а в нём бутылка шампанского. Несчастный стоял недвижимо, как надгробный памятник, страшась чтобы возложенный на его голову груз ни в коем случае не упал… На его спине, которую он держал в идеально горизонтальном положении стояла пепельница, а на его голых ягодицах красовался выжженный клеймом номер — «117», а так же оставались многократные следы от прижиганий сигарет.              Арлекино не обратила внимания на вошедшую горничную. С умиротворённым видом (который у неё бывает только в ванной), девушка докурила сигарету и резким движением затушила её о ягодицу своего раба. Несчастный вздрогнул, издал сдавленный вскрик, который почти заглушился кляпом у него во рту. Но услышав над головой приглушённый водой звон кубиков льда о бутылку шампанского, бедолага замер в том же неподвижном положении.              — Чего тебе, Алиса? — наконец-то спросила Арлекино опустив свой ледяной взгляд на фужер,              — Госпожа, двое ваших дозорных привели во двор какого-то парня.              — И что с того? Мне-то какое до этого дело? Если это какой-то нищий или бродяга, так пусть застрелят его. Только не на моей ферме.              — Извините, госпожа, вы не так меня поняли. Этот индивид просит вас выйти к нему, чтобы вы приняли его в ряды своих питомцев.              Арлекино посмотрела на горничную с таким выражением, будто услышала полнейшую чушь.              — Что за вздор? Что это за смельчак такой? Откуда он вообще знает о том, что у меня есть какие-то рабы?              — Он совсем не сопротивлялся, сам пришёл к дозорным и изложил им своё желание, а они в свою очередь привели его сюда. Сейчас он ждёт вас перед крыльцом.              Арлекино даже не допила своё шампанское. Она поставила фужер на спину раба и выбралась из ванной. Алиса подала своей госпоже горячее полотенце. Девушка быстро вытерлась и надела поданный ей белый халат, после чего босяком пересекла весь дом и вышла на крыльцо.              Автор не смеет усомниться в сообразительности своих читателей, поэтому, думаю, что этот внезапный гость не нуждается в представлении.              Чайлд стоял на первой ступеньке крыльца в окружении двух дюжих ребят в чёрных, подшитых мехом, мундирах Фатуи. На его лице стояла мягкая улыбка, которая стала более явной, когда Арлекино вышла из дома. Девушка на мгновение замерла в оцепенении и когда оно прошло уже была готова что-то сказать, но Чайлд перебил её:              — Госпожа Арлекино, разрешите мне дерзнуть и попроситься стать вашим преданным питомцем!              «Да чтоб этот кретин так унижался? Это наверное какой-то розыгрыш…ну ничего, он у меня доиграется!»              Но Чайлд развеял все её сомнения, доказывая серьёзность своих намерений. Парень покладисто встал на четвереньки и поцеловал её, ещё горячие после ванны, ноги.              — Пожалуйста, госпожа.              «Нет, я недостаточно пьяная для такого дерьма…»              Чайлд словно прочитал эту мысль у неё на лице и начал напрашиваться более настойчиво. Арлекино подпёрла подбородок рукой и вдумчиво опустила на парня взгляд, с которым покупатель смотрит на товар с мыслью «Брать или не брать?». Но в этом случае товар не нужно было покупать, он сам к ней пришёл, причем ещё какой — один из предвестников Фатуи — опасная игрушка. Но с таким явно можно поразвлечься.              Наконец-то Арлекино одобрительно хмыкнула носом. Чайлда взяли под руки и потащили в подвал, но он с довольным видом пошел своим ходом совсем не сопротивляясь.              Уже этой ночью на его ягодицах клеймом выжгли номер «248», а Арлекино надела на его мужское достоинство клетку целомудрия, повесив ключик от неё себе на шею.              

Конец!