Холодно

Вызов раздражающий, слишком громкий — режет слух. Халат на все пуговицы, стоит лишь подтянуть перчатки до головок локтевых костей и он будет идеален. Мобильный у уха трещит чужим громогласным голосом, заставляет морщиться до складок между бровей и всё равно приходится слушаться приказов главы полиции. Дотторе не понимал, на кой чёрт он подписал этот дурной контракт на одно дело. Три смерти подряд при загадочных обстоятельствах казались любопытными несколько месяцев назад, но уж точно не сейчас. Отказаться, уйти под расписку с набором штрафов — всё запретили, чуть ли не привязали к стулу в отделении, заставляя корпеть над своими же заключениями. Доктор откровенно плевался рядом с трупом без опознавательных знаков, беднягу расхреначило настолько, что с первого взгляда не то, что пол определить нельзя, где ноги, где руки не разберёшь. И всё было сплошным обыкновением. Люди толпились вокруг, бригада судмедэксперта собирала по пакетикам останки, кровь, разодранные вещички жертвы, из которых были только явно женские серьги, смотря на них, курящий Дотторе поставил свою руку, что перед ними мужчина. Смеялись уже потом — горько и немного трагично. Ведь погибшим оказался действительно парень. Их новоявленный врач не ошибался, все говорили, что мозг психопата поймёт только точно такой же, и видимо тем же руководствовался начальник, повышая учёному ставку, лишь бы Иль продолжал работать. Ему самому, признаться, не льстили ни деньги, ни всеобщее недопризнание терпко смешанное с презрением и непринятием в общественные круги. Дотторе нужна была страсть, интерес такой, чтобы коленки разъезжались от ужаса и вдохновения. Раскуроченные трупы на хирургических столах тому не шибко способствовали. Куда лучше подошёл один любопытнейший экземпляр... Доктор наворачивал круги в гетто около места преступления, вслух рассуждая о мотивах. Были озвучены все невозможные версии: от диких зверей до проделок маньяка с мясокомбината неподалеку. К чести хирурга, только смотря на тело, мысль про мясорубку закрадывалась первой. Но предприятие было чище их работёнки, накопать ничего не удалось и служащие закона ушли восвояси, поджав облезлые хвосты. Диких рысей или волков посреди городских улиц не наблюдалось, проверили даже потери зоопарка, но ни к чему не пришли. Дотторе всплёскивал руками в негодовании, ведь его в этом проклятом здании полиции держало одно несчастное дело, которые бы закончить за месяцок, да вернуться в подпольные больницы с крупной суммой на расходный материал. Так нет, тварь, что расхаживала гордым павлином по закоулкам, не желала выходить на свет божий. Четвёртая жертва полегла бездыханной. Шорох ткани, лязг железа и звук тупой, будто что-то ударилось о мягкость тела. Доктор вливается свинцом в грязную мощёную улицу, не дышит и сигарета моментально затаптывается подошвой дорогих лакированных туфель. Мальчишка. Худой, что щепка, а глаза огромные, распахнутые в восхищённом ужасе перед человеком высшего света. Ноги босы, на груди качается калашников, по бёдрам цепочкой запасные патроны висят, волосы, что водная гладь, всё за хозяином верным псом, защищая спину, доставая витиеватыми кончиками до сгиба колен. Дотторе не может произнести и пары слов, прикипев к фигуре всем своим существом. Они играют в гляделки, прежде, чем наваждение скрывается в тени, и только тогда тело хирурга непроизвольно дёргается вслед, но парнишка дымом растворился в улицах и сколько бы обезумевший не светил фонариком в чернь заброшенных домов, нигде не отзывалось. Он сходил с ума по незнакомцу, о котором запомнил всё вплоть до родинки на ключице. Сколько таких оборванцев в гектарах гетто? Сотни. А ему нужен был вполне конкретный. И были эти длинные спутанные волосы, но на сколько они у мальчонки вопрос занятный, а значит дело не терпит отлагательств. Идти в криминальные районы днём — только время терять, потому Дотторе, не снимая врачебного халата, выдвинулся с закатом. С парой скальпелей в рукавах и винтовкой за спиной. Он отвратительно стрелял с небольшого расстояния, хоть скромный армейский пистолет и висел грузом на бедре, предназначенный скорее для устрашения, чем за реальной надобностью. В ближнем бою доктор прибегал лишь к шприцам и скальпелям. Не было в нём души бойца, хирург — приверженец тени. Гораздо лучше сделать всё так тихо, что тело, растворённое в кислоте, никогда не найдут. Летят гильзы в промежутки плитки, перестрелки — неотъемлемая часть ночи. Дотторе удивляло на кой чёрт полиция вообще пошла расследовать на чужую территорию. И так понятно, что это местные группировки развлекаются. Жертвы были от мира внешнего, это так, но факт обилия травм, нанесённых в одно и то же время, отсутствие следов удержания, говорили о группе лиц. У их начальника определённо был фетиш запугать человека до такого состояния, что он при развязанных руках не смел шевельнуться. Что скрывать, именно за тем Иль пришёл в полицию. Ему безмерно хотелось взглянуть в глаза такой нечести. Стоило с самого начала вскрыть свои старые связи — думает врач, перезаряжая винтовку и жмуря второй глаз, пока целится в парня на крыше. Больно он раздражающе меткий. Пусть отдохнёт. Как ни странно эксцентричного учёного узнают на родине — северной части гетто. Здесь всегда было холоднее от ветров с небольшого залива. Дотторе ёжится, пока пробирается вглубь и кровь глаз казалось светится в темноте, поблёскивая, узнавая извилистость улиц. Да-а, вот здесь он убил своего первого, а здесь уже вскрыл, а если пройти подальше и поднять железные листы, то найдёшь старую печку. В ней отлично горят мертвецы, оставляя косточки да пепел. И всё же жаль, что та красота, которую ему позволили лицезреть, родилась среди грязи насилия. Хочется вытащить, отскрести от ошмётков и следов пуль по касательной, переодеть во что-то грациозное и непременно сохранить его чудные волосы. Любопытно, как с ними можно выжить здесь. Всё-таки девчонка? Скольких бы Дотторе не обходил, не было среди них никого с чернильными прядями по колено. Даже девушек, даже старше 17-18. Доктор пробовал, прирезал нескольких в качестве доказательства сёрьезности намерений, жест, разумеется, оценили, но всё так же качали головами. Правда нет, нет, не знаем такого или такой. Если найдём, то сообщим господину доктору с винным отливом в радужке. Раздражённый, вымотанный, вымазанный в саже и трупных останках Дотторе убрался, матерясь и морщась, растирая кровавое по закрытым векам. Не мог же умереть за десяток часов, верно? Впрочем, о похожих жертвах он тоже спрашивал. И все говорили, что уж мальчишку с длинными волосами и калашниковым тяжело не приметить. Это было правдой, чёртовой правдой. Доктор обещал себе попытать счастья и в других районах, умывая руки. Кто же мог подумать, что, испробовав все способы, полюбившийся найдёт его самостоятельно. Около очередного тела в привычной суете, когда замаявшийся бюрократией хирург отойдёт перекурить. Не было шагов и звуков, как прежде, лишь тихий отзвук дыхания со спины. И спёрло воздух, давясь дымом, он разворачивался на пятках слишком медленно. Незнакомец стоял в полный рост и спускал оружие с предохранителя, улыбаясь невинно, смотря уже не так удивленно. — Вы искали меня, — как вежлив, как потрясающе вежлив. Дотторе дышит через раз, подмечая перевязанное бедро и стопы. Неужели не нашлось пары кроссовок? — В кроссовках меня слышно, — человек, что без стыда перед Богом вскрывал ещё живые тела, вздрагивает, робеет. Перед мальчишкой, рождённым тщедушной темнотой, засохшей кровью на стенах, исписанных сплошь баллончиками. — Ты умеешь читать мысли? — смеётся чуть истерично и так вдохновенно, что дух захватывает. Хорош, очень хорош. — Если бы. Ваши взгляды очень красноречивы, — откуда порождение грязи людской знает такие умные слова, Дотторе предпочитает не уточнять. Он говорит складно, без капли акцента и если бы не худоба, доктор поставил бы на царское происхождение. — Ты знаешь человека, что убил их всех? — и мальчишка кивает, даже не пытается отнекиваться. — Как знаю вас, доктор Иль Дотторе, — улыбка до ушей, язык скользит по губам, хирург не старается сдержать себя в диком предвкушении. Всё же хочется божий дар в лабораторию на ржавую цепь. — Ты не скажешь мне? — вопрос очевидный и следует кивок размеренный. Даже это он делает с особой грацией, не присущей уличным. — Всё стоит денег, доктор. — Назови свою цену, — Дотторе улыбается хищно, складывая руки на груди в ожидании любительской сделки, но кто бы мог подумать, каким мастером окажется это милейшее чудо. — Змеи, — обе его руки лежат на автомате, временный полицейский знает — одно неверное движение и лежать ему на земле с двумя простреленными коленями. — Я был глуп, когда искал по низам, — обнажаются заострённые клыки в потоке хохота, Иль склоняется, держась за живот и вздыхает глубоко, возвращаясь в мир вовремя, чтобы заметить довольную тень улыбки на тонких губах. — Останься здесь, я принесу тебе еды. Вижу, что голоден. — Не могу, вы подсыплете снотворное, — то каким ровным голосом юноша говорит приводит к новым смешкам, прилично прикрываемым ладонью в перчатке. Слетает выбеленный халат, пропахший спиртом насквозь. — Не могу, вы оставили несколько жучков. — Хорош, ой, как хорош, — Дотторе не улыбается, нет, тянет ухмылку во все 32. — Будут тебе змеи, мальчик. И они расходятся миром, доктор с руками по локоть в крови и мальчишка с губами в вине, чьи волосы треплет ветер, переплетает вихры в косы, пока ноги уносят лёгкой походкой в никуда. Он делает всё, как нужно, выжидает новый труп, игриво ставит собственную голову на то, что босой оборванец стрельнет в рядах новобранцев. Ловит чернь меж пальцев, целует, преподнося свой первый подарок, разбирая по губам имя, нет, название, приносит его могильным шёпотом в кабинет начальника полиции, на том его работа окончена. В карманах пачки купюр, в голове лишь стройная фигура, обтекаемая перевязками пыльных тряпок. Дотторе знает, что сам отпустил, вкладывая в ладонь лишь пару конфет. Ему ещё предстоит нечистое дельце ради уличного котёнка, но что же, для него пожалуй хоть всю душу наизнанку. Они не видятся годы, никто не ищет встречи, доктор утопает в нескончаемой канители экспериментов, молодой наёмник трудится на благо организации, зарабатывая в стаж шрам за шрамом на теле, не потерявшем в стройности, лишь больше дикой грации в том, как ноги скользят по проводам меж столбов, растягиваются в шпагате. Он был прелестью, алмазом, так неохотно вылезающим на операции. Бумаги, о да, ему больше нравились договоры, приносящие баснословные суммы, господин зубами скрипел, но разрешил перейти в финансовый отдел. Всё окупилось, как и шептали тонкие губы, пока хозяин слетал с чужих колен в ворс ковра и улыбался сладковатым вином. Дотторе делает открытия, не заглядывая в газеты месяцами, теряя в черно-белых строках одно важнейшее известие. О котором ему всё же удосуживаются поведать на званном ужине, где он лишь приглашённый по знакомству гость — исполнитель с толпой спонсоров за спиной. Ведь их любимых сук и военных приходилось лечить — скорее играть в Бога с судьбой. Иногда везло, иногда док резко уезжал из страны. Что же, это мероприятие стоило всех нервов потраченных на глажку костюма, который был, признаться, всего один, купленный ещё в старые времена работы с полицией. Дресс-код требовал, Дотторе на него плевался до сих пор. Не было ничего святого в мужчинах, что потуже затянули галстук у горла, пока их руки на чужих задницах и грудях. Взгляд зацепился за то, сколько народа стекалось к одному единственному. — Это и есть моя драгоценная новость, доктор, — накрашенные губы сложились в приторную ухмылку. Девчушка в обтягивающем платье, едва что-то прикрывающем, была моментально забыта и оставлена. Он так спешил, что забыл даже выпить для смелости. Взгляд обходил рельефы строгих брюк, рубашки с выразительной брошью вместо галстука и накинутого на плечи пиджака. Юный начальник финансового отдела беседовал со зрелым мужчиной, который уже видно тянул руки к причинному месту или иллюзорным пачкам денег меж изящных пальцев, они остались всё такими же тонкими, что спички, на вид моментально сломать, что улыбка с каждой секундой становилось всё более натянутой. Дотторе очутился живительным спасением, в которое Панталоне вцепился отрощенными коготками, ласково вкладывая ладонь в чужую и позволяя отвести себя на открытой балкон, якобы выпил он многовато, щёки вон уже розовели. Не от того правда, нет. Причина была явственной и другой. От неё бёдра сходились и живот поджимался по старой памяти, кадык ходил ходуном в нервозности, юноша вжимался в доктора лишь бы не потерять равновесия. Ударился об ограждение, вздохнул наконец полной грудью под знакомый тембр смеха. — Ты всё такой же! — учёный не мог сдержать чувств, опираясь об изящный заборчик балкона следом, и руку на локоток поставил, подпирая висок кулаком, заигрывал, сволочь. — Вы тоже не сильно изменились, — Панталоне рассматривал щетину на подбородке и показательно морщился, заставляя даже на момент постесняться, прикрыться ладонью, что вызвало лишь ухмылку игривую, властную такую. Что пять лет назад, что сейчас, Дотторе смотрел на него одинаково восхищённо и это подкупало. Ему было плевать на качество и цену тряпок, важно ведь нутро: здоровье органов на продажу, шелковистых волос для парика. — Много даст твой хозяин? — видно, как юноша кривится. И доктор почти готов идти у него на поводу. Но сначала нужно узнать их цену. — Я заведую финансами. — Ох, прошу прощения, господин ответственный за все деньги Змей, — играется откровенно, щекочет пальцами в перчатках шею в серебре украшений. А Панталоне забывает отстраниться, подставляется, впервые склоняя в покорности голову. Приковывая взгляды господ из зала, что в жизнь такого не видели. Мальчишка наотрез отказался присягать на верность новому начальнику, говоря о посмертной верности старому. И колен он более не преклонял. Был больше наёмником, старым членом в отставке, чем частью организации. Но Дотторе не слышал деталей, лишь гладил покорённого по голове. Уличные знают толк в благодарности. Склоняется чуть ближе, припечатывает бархатистым шёпотом: — Тогда мне понадобится ваша визитка, господин банкир. Обмен лакированным пластиком скучен, приятнее видеть лёгкий шок, когда док наизусть диктует координаты лаборатории. — Если будут люди, которым в жизни прописали смерть, принеси их ко мне, но помни, что я не твой волшебник из сказок, — Иль строг, как учитель из памяти Лоне. И улыбка сама лезет на губы, не та, что в свете, нет, робкая, нежная, унаследованная от матери. Дотторе замирает перед ней, гладит ямочки на щеках и качает потяжелевшей головой. «Хорошо, что ты выбрал бумаги» — в речи родительская забота. Банкир смеётся одними глазами и кивает, мол, да, и правда славно. В тишине ночной остаётся неозвученное. Он приходит лишь спустя три года и вновь не слышно шагов. Только голос его неизменившийся, что стрекот птиц ранней весной, стройный, притихший в звонкости с возрастом. — Пришёл воспользоваться давним предложением, — несвойственно и не нужно в такой ситуации улыбки тянуть, а сделать они с собой ничего не могут. — Мне нужен яд, чтобы жертва, как можно мучительнее умирала. — По какому поводу, позвольте поинтересоваться? — Дотторе резко безмерно стыдно за вспоротое брюхо давно погибшего и уже разлагающегося за своей спиной. Что-то инстинктивное — скрыть от объекта любования всю грязь, какой он навидался за свою работу навалом, а вновь показывать всё равно не хочется. Не плод собственных рук. Грязные перчатки и халат летят в мусорное ведро, доктор накидывает на плечи новый, щёлкает респиратором, приглашая в соседнее помещение, подальше от формалина. В руках колбы, на рабочем столе, заполненным чертежами, чашка петри. Но это всё становится в момент не нужным, когда, стащив перчатку, Панталоне кладёт холодные пальцы под бинты, на мясо оставшееся от бёдер. — О, господин банкир, здесь яды не помогут, — Дотторе белеет на мгновение, вынимая руку и обтирая спиртом от крови. — Я позабочусь сам, ложитесь. Удивительно покладистый пациент ему достался. Не против даже ноги раздвинуть по нужде, но настроения издеваться совсем нет и потому на рот и нос быстро ложится кислородная маска с наркозом. Глаза слипаются почти моментально, он слишком устал поддерживать лёгкость тела. Удивительный, абсолютный мутант — смеётся Дотторе и губы кусает в кровь, подвязывая змеиные волосы в пучок, чтобы уложить под операционную шапочку. Готовиться нет времени, но рука не дрогнула, главное на закрытые веки и дрожь ресниц не смотреть. Всё будет спокойнее водной глади — убеждает себя врач, затягивая нити швов, дыша глубоко, прикусывая в беспамятстве язык. Слишком он перепуган возможностью ручной ошибки. А работа проще некуда, он руки пришивал, а тут всего лишь...всего лишь Панталоне, пред которым всё существо теряется. Доходя до промежности эмоции изжили себя. И ведь успокоительное не выпьёшь — сразу потеряет в концентрации, а уж лучше над кровью реветь, чем ошибиться. Дотторе меняет маску, закрывает полотенцем родное лицо, не в силах больше смотреть. Под телом лужи крови, Иль несёт на руках до своей же постели. Меняет на больничные простыни и укладывает, прикрывая одеялом по подбородок. Приносит пару грелок, чтобы совсем не окоченел мальчонка. Бутылка воды и краткая записка насколько громко придётся кричать, если проснётся и захочет в туалет. Панталоне смеётся тихо, поглаживая закорючки букв перевязанной рукой. Дотторе, чёрт ходячий, никуда не ушёл, не смог, как ни клялся, что этот черныш для него совершенно никто. Всё равно кресло на спине донёс, устроился в нём на всю ночь с компрометирующей книжкой по искусству любви. И как тут с него не улыбаться? Банкир расталкивает осторожно, дотягиваясь лишь одной рукой. Пришлось врезать тяжеленным достоянием науки по ноге, чтобы учёный вернулся в мир живых. Заозирался так, чуть за сердце не схватился, тень беспокойства улетучилась стоило заслышать звонкий смех, не сбавляемый даже с рукой у рта. — Вижу пациент хорошо себя чувствует, — заметно, как его плечи расслабляются, возрастные морщинки разглаживаются, в глазах всё теплее купаться. — Будет ещё лучше, если вы меня доставите в туалет, а то боюсь постель может пожелтеть, — Лоне улыбается складно, кладя руки замком на живот. Он смог осторожно подняться, до положения сидя было ещё далеко, но всё лучше, чем трупом лежать. — Сам стирать будешь, — Дотторе легко жмёт плечами и наоборот откидывается на спинку, всем своим видом говоря, что готов смотреть представление банкира, ползущего до ванны. — Что вы меня так сразу и в быт запрягаете. Я еще не соглашался за вас выйти! — дует губы на манер капризной девицы. — Я не виноват, что вы, господин банкир, не дослушали условия сделки и самовольно потеряли сознание, — хирург обнажает клыки в оскале и особенно сладостно облизывается. — Вы надели на меня маску с наркозом! — щебечет что-то, сопротивляется малец. Неугомонный. — Кто докажет? — Мусорка! — Я всё давно сжёг. — Вы невыносимы. — Это вполне взаимно. Проигрыш и победа. Дотторе поднимает под коленки с деликатностью ювелира, в душе давно приготовленный стул и несколько шампуней. Сколько бы доктор не вчитывался в составы, так и не понял что из них лучше, потому для верности купил пару. Что-то точно понравится. Он пользовался этим всегда, медицина не знала точностей, от того Панталоне морщился. Существо мира неумолимых цифр не понимало выражения: «Может пронесёт, может нет, ни ссы раньше времени». А хирург посмеивался, смотря как ноги и правда сводятся в страхе. Он хлопает мальчишку по плечу, успокаивает на свой манер, заверяя, что в его хирургических способностях ещё никто так не сомневался. А те трупы в подвале ты забудь, я не старался. Черноглазка голову поднимает, не может сдержать улыбки, говорит тяжелее скал: — Я вам верю. Дотторе хмурится, отмахивается по старой привычке, не желая принимать к себе таких слов. Выходит в спешке, чуть ли дверь не баррикадирует, всё равно страшится, остаётся подле, прислушиваясь. Панталоне не беспомощный, но раны были и на тазе — это самое противное место, хуже ног. И заживает всегда чёрт знает сколько. Дай бог, не в коляску попасть. Хирург трёт переносицу, наматывает на голые пальцы цепочку от очков. Уже и зрение успел испортить, вот ведь. А ему всего...замирает на секунду, понимая, что ни имени, ни возраста так и не успел узнать. Запамятовал как-то. Знал, что вернётся, так зачем ему имя? Юноша оставался тенью гетто, незнакомцем на мощеных улицах, что улыбался льстивой приветливостью. Но вместо голоса могильная тишина. Дотторе всё же прибегает к успокоительным, усмехаясь острее точёных скальпелей. Панталоне за столом, лакает свой суп и сползает вниз, чтобы не так давили кости. Тощий до сих пор, под руками рождается строгий рацион и никакой скулёж о фигуре не проходит в оправдание несоблюдения. Нет, док не был сторонником правил, строгого режима дня и ещё какой чуши, какую любят выписывать терапевты и диетологи. Он жил ради экспериментов и только если руки липли к бокам с такой силой, что не оторвать, значит пора поспать немного. Можно и бок о бок с трупом. Если открываешь глаза и видишь оторванную голову, существовало всего два варианта: либо это обещанный ад, либо доброе утро. Чаще второе. Но Панталоне — совсем другое дело. О нём нужно заботиться, лелеять, как отцы дочерей, как матери своих сыновей. Дотторе совершенно точно не собирался давать название трепыханиям дохлых бабочек в груди. Да это было и не важно. Он ведь улыбался, рассказывал что-то любопытное вскользь и накручивал прядь на пальцы. Но стоило хирургу встать спиной, как божественное создание притихло, будто от него отвернулись. Мужчина уже было развернулся, открывая рот для вопроса, опередили: — А моя татуировка на бедре, вы же видели... — Я сложил, не беспокойся, — Дотторе жмёт расслабленными плечами и отряхивает руки от капель. — Нет-нет, я не сомневаюсь, я... — Панталоне явно нервничает, то экспрессивно машет руками, то закрывает лицо, глубоко душа. Док стоит над душой, руки в карманы халата запустил, рассчитывает за сколько секунд добежит до аппарата жизнеобеспечения. — Из того отряда «элитных». Вы не мой доктор, так что это нарушения и я обязан... — Убить меня, — Дотторе наконец начинает понимать. Но в его глазах не появляется ни страха, капли отчаяния или хотя бы безысходности. Он наоборот выглядит вполне расслабленно, смотря с высоты почти двух метров роста, гладит по голове успокаивающе, пока Лоне исследует ожоги на чужих щеках, отлепляет наконец ладони от своего чудесного лица. — Вы не боитесь? — его голос вздрагивает вместе с телом, неуверенный, задушенный и чуть хриплый поутру. — Кого? Тебя? Н-е-е-т, — смеётся, но отзвук приятного не доставляет ситуации ясности. Панталоне не отрывает взгляда, от того, как рука с парой неправильно сросшихся пальцев соскальзывает с побритого подбородка. — Есть ещё один вариант. — Какой? — в океанах бездны мелькает хвост надежды. Дотторе заправляет пряди за уши, скалится ужасно притягательно. — Как какой? Ты станешь моим, а я твоим. Как это люди зовут? Отношения, любовь, брак? — банкир замирает на несколько секунд, а потом так заливается, что доктор подхватывает его за плечи. — Вы знали! Вы всё знали! — он не унимается, стирая пальцами слезинки из уголков глаз, цепляется за белую ткань и с облегчением ложится в неё уставшей куклой, вдруг бьёт по спине кулаками, драться пытается, немощный. А хохот всё равно громче и Дотторе готов потерпеть. — Разумеется, — он улыбается, так тихо и скромно, будто снова в академии. Жмёт к груди дрожащее тело, убаюкивает, напевая что-то, совершенно не попадает в ноты, забывает текст на ходу, чем только больше смешит, летят признания в горячий воздух кухни и тянутся суставы. Безумно хочется танцевать, но куда ему. Панталоне клянётся красноречиво, что утянет доктора в его лучший вальс на первом же званном ужине. — А что с моими...ну. — Хочешь посмотреть? Там пока есть на что, — Дотторе гладит по голове, как ребёнка и не отпускает и на пару сантиметров от себя, кандалы защёлкнулись, но игривый мальчишка вновь обвёл его вокруг пальца, потерялся меж трёх сосён и только посмеивался с высоты дерева, растворился в колких иголках дымом утра, что обнимает за плечи со спины и напевает забытые в древности мотивы голосами птиц. — Нет, не думаю, — вздыхает глубоко, набирается сил для нового заплыва, — верю, что вы хорошо о них позаботились. Док скалится откровенно, целует в макушку, Панталоне не может видеть его глаз, но доверяется рукам, что безостановочно нежны с ним. Он подписывает контракт с дьяволом, потеряв страх по дороге. Может обернуться кошмарным сном, нечистью во плоти, с которым сковали посмертно, а может стальным щитом, неумелой заботой и горьким кофе в постель. Ни один из них не мог тогда подумать, что милый Лоне так пристрастится. Он поднялся на ноги спустя полгода, сколько слёз утекло на костыли, сколько криков впитали стены тренировочной. Упрямо тянул свой шпагат и скакал в небо перелётной птицей. Отказывался сдаваться, стирая пот и кровь, сжимая зубы так, что эмаль крошилась. Такие добиваются. Не потому что на судьбе прописано сладкое чудо, нет, его там отродясь не существовало, пришлось выгрызать самому. Кривое сбоку и малость хрупкое, но своё — лучшая драгоценность. Дотторе дарил ему золото и серебро, учился любить кислую душу, пропахшую табаком борделей и выцветшими чернилами. Обожал до кончиков пальцев, только сердце рвало, когда падал. Нет, доктор откровенно не мог на это смотреть и сдерживать себя, чтобы не подлететь в момент, не поднять, не уговорить угомониться наконец. Ну как же он так, больно ведь, синяки по ногам, по рукам всё в ссадинах, мозолях, глаза припухшие от слёз. Панталоне ненавидел помощь, орал на него до сорванного голоса, на коленях просил прощения после, но так и не принял поблажки. Нет, он поднимется только на своих ногах, не нужны ни протезы, ни железо вместо кожи. Станцевал, чёрт его дери. Иль там и упал. И правда ведь божество, а ухмылка какая горделивая, уголки чуть дрожат от усталости и шока, но держится молодцом с идеальной осанкой и грацией тонких рук. Зацеловать его хотелось до страшной смерти, Лоне пищал, смеялся громко от щекотки, звенел украшениями на груди. Был и правда счастлив с проклятым докторишкой, что признавался в любви от нервов на другом языке, путался, бессовестно краснел и молча совал в руки математическую формулу с графом в виде сердца. А как благодарил, боги, что есть, того не отнять. Опускался на колени, оставлял цепь засосов по внутренней части, облюбовал татуировку, всё играл взглядами с шипящей змеёй, показывал пресмыкающемуся язык, коим спешил примкнуть к белью. А банкир душил бёдрами, вскрикивал кратко, смотрел сквозь полотно ресниц и вздрагивал от сквозняка, испуганно поправляя разлетевшиеся волосы. Произведение искусства, бездонное и тягуче бесконечное, которого лишь ублажать и тянет. Недостающей деталью ложился в руки и скулил скромно, зажимая рот ладонью по привычке. Шрамы остались, Панталоне успокаивал, что все, кто их нанёс давно мертвы. Говорил и гладил глубокие рубцы на плечах, толкал по-дружески в плечо, мол, зачем ты переживаешь о такой мелочи, я ведь не боюсь. Страха и правда не было. Даже в их первый раз Лоне держался умелым акробатом, балансируя между капризным ребёнком, которому перепадёт капля боли, так он такую истерику закатит, год отходить ушам стен, и терпеливым бойцом, кто за жизнь мяса насмотрелся, кровь воспринимал частью повседневности. Разумеется, Дотторе был глубоко заботлив о нём. Месяца ушли на то, чтобы достойно изучить друг друга, обнаружить бездонные колодцы и рассмеяться погромче. Неделями тут не обойтись, положили десятилетия. Панталоне изжил стыд, сидел на нём голым и с азартом в глазах предлагал в карты. Да, прямо так, в чём проблема? В таком виде ты точно не станешь обвинять меня в жульничестве. Док не мог с него, и ведь не поругаешь. Какой там, всё, что было в воспитательных целях, так это поглаживание по голове. На этом шаге учитель сломался, впервые увидев кружево белья на поджарых ягодицах. Он правда пытался держать себя в руках. Банкир был несносным, красил ногти в дёготь и любил расцарапать всю спину, аргументируя это тем, что не ему одному мучаться с поясницей. Дотторе не сдерживал улыбки, зацеловывая до припухлости губ и поглаживая снизу, доводя до множественных оргазмов. Сам мальчишка признавал: хорош. Да и не стал бы он с плохим, в самом деле. Прирезать докторишку всегда можно, жаль совесть с ума сведёт или сердце от боли захлебнётся. Сколько бы не было ядовитых шуток, язвительности на кончике змеиного языка, а он всё же любил его. Чисто, совершенно невинно и до ужаса верно. Это было страшно плохо, но Иль отвечал крепкой взаимностью, тот человек, что в горах отцепит себя от всех и полетит в ущелье за супругом. Если умирать, то взявшись за руки. Ты не бойся только, это совсем не больно, я тебе обещаю. Закрывай глаза, лучик, я найду тебя в самой страшной глубине ада. «Нет, там будешь ты» — смеялся Панталоне, душа собственные слёзы, когда становилось совсем худо. Сплетались пальцы и тела. Они влюбились в души, а те найдут отблеск родного после сотни перерождений, после самых жестоких пыток примут израненного, но такого любимого. Дотторе вошёл в историю учёным, что не жалел живых для науки. Он был велик и страшен, люди шарахались от неприглядного лица и крови глаз, сжимались в комочек жертвами и лишь один его корил откровенно и обожал тянуть за длинный нос, в очередной раз объясняя простые человеческие вещи. «Бояться там было нечего» — упорно утверждал самый молодой банкир в истории Змей, ухмылялся сытым котом и оставался подле шершавых рук, закалённых экспериментами. — Ведь я посмертно твой, а ты только мой.