Счастье Достоевского

...Глубокая ночь уже вступила в свои права, поглотив темнотой улицы города. Однако кругом было столько машин, фонарей, открытых окон, что темнота невольно отступала на задний план, давая место царству технологий, уличной романтики, срочных дел и бесцельного блуждания по улицам. Дороги забиты автомобилями, люди разъезжались кто куда, предчувствуя целые выходные, наполненные развлечениями и весельем. Федор спокойно вел машину, не обращая внимания на удивлённые возгласы рядом. Лишь краем глаза он то и дело замечал Сигму, мечущегося по сидению, в попытках разглядеть всё вокруг. Парня интересовало буквально всё. И люди, идущие по улицам, и машины, которых в пустыне почти не было, и высокие дома, обступавшие улицу с двух сторон. – Здесь так замечательно! – с широко распахнутыми от восторга глазами вновь повторил парень и быстро повернул голову, пытаясь успеть разглядеть проехавший рядом трамвай. Достоевский усмехнулся и слегка повернул голову, глядя на Сигму. Юноша был не похож на других людей, что делало его интересным для Федора. – Ого, какое высокое здание! А мы куда едем? А где твой дом? – он всё засыпал мужчину вопросами, на которые Достоевский не успевал ответить, так как его тут же перебивала следующая череда восторженных криков. Федор лишь кивал, постепенно погружаясь в свои мысли и отдаляясь от реальности. Теперь нужно было думать, куда деть Сигму, как вплести его в план... И какой черт дёрнул Федора забирать этого несчастного парня из рабства? Погруженный в свои мысли, Достоевский повернул во двор и припарковал машину напротив серого, типичного для таких мест подъезда. Сигма резко замолчал, оглядываясь по сторонам и давая глазам привыкнуть к полумраку после яркого света на главной улице. Федор вышел из машины, потянулся. Несомненно, ему было комфортно сидеть сгорбившись, но это давало свои осложнения в виде боли в спине. По хлопку двери сзади мужчина понял, что парень следует за ним и медленно пошел к железной двери в подъезд, не особо желая вновь заходить в этот дом. Однако, поднявшись по лестнице на третий этаж и открыв дверь в квартиру, Достоевский не почувствовал той пустоты, что обычно была в его душе. Может, это было связанно с тем, что он пришел не один, может просто организм мужчины окончательно выдохся и не был способен ощущать хоть что-то, а может... Федор мотнул головой, отгоняя мысли об этом. – Сигма, – начал Достоевский, желая словами отбиться от навязчивых и странных мыслей. Парень вздрогнул от упоминания своего имени и обернулся, отвлёкшись от изучения стиральной машины. В его глазах застыл немой вопрос, смешанный с лёгким испугом. Видимо, по имени к Сигме обращались чаще всего тогда, когда он совершал какую-то оплошность. – Не смотри на меня так. Тебе стоит помыться, не так ли? – спросил Достоевский, открывая шкафчик и вытаскивая оттуда полотенца. – Угум... – парень облегчённо вздохнул и поскользнул в ванную комнату. Федор задумчиво проводил его взглядом и направился на кухню, вновь погрузившись в свои мысли. Забывшись в них, Достоевский открыл холодильник, посмотрел на нетронутые продукты, оставшиеся здесь ещё с прошлого месяца. За всё это время мужчина ни разу не поел дома, перехватывая чего-нибудь в кафе или магазине возле дома, пока идёт на работу. И сейчас Федор вновь почувствовал что-то странное, когда взял из холодильника яйца и упаковку сосисок. Прямо как тогда, когда зашёл в квартиру. Поставив сковородку с яичницей на плиту, брюнет отошёл к окну и замер, вглядываясь в беспросветную мглу за стеклом. Свет с больших улиц сюда не доходил, а лампы в квартире хватало только на то, чтобы осветить корявую ветку старого дуба напротив окна. – Пожалуйста, помоги помыть голову, - раздалось из ванной. Федор оторвался от изучения ветки и пошел на голос. Сигма сидел в воде, с ног до головы покрытый мыльной пеной. Его длинные двухцветные волосы непослушно топорщились, из-за чего помыть голову силами парня не получалось. – Без проблем. Достоевский собрал волосы в короткий хвост, дабы не мешали и не лезли в лицо, пока руки будут мокрые и мыльные, и, закатав рукава, выдавил на ладонь шампунь. Сигма почувствовал, как тонкие пальцы Федора массируют его голову и закрыл глаза, отдавшись приятным ощущениям. В какой-то момент он даже перестал беспокоиться о своей наготе, не видя в присутствии Достоевского ничего угрожающего. Руки мужчины спустились к плечам парня и резко исчезли. – Повернись немного, а то вода на пол польется. Федор взял душ, смыл с рук остатки шампуня и продолжил массировать голову Сигмы, теперь уже смывая с волос пену. Когда процедура была окончена, мужчина повесил душ обратно и произнес: – Когда помоешься, приходи на кухню, ты явно голоден. С этими словами он исчез в дверях, не желая смущать парня своим присутствием. По звону тарелок Сигма мог легко догадаться, что в этот вечер Достоевский освоил кухонное ремесло. Мужчина накрыл на стол и присел, ожидая парня и вновь прокручивая в голове все мысли, возникшие с момента их встречи. В них было что-то явное, но слишком неуловимое для брюнета, что он ясно ощущал, но никак не мог ухватить за хвост. И снова от мыслей его отвлек Сигма. Юноша зашёл на кухню и неловко улыбнулся. На нем была одна из домашних рубашек Федора, которая уже стала настолько длинной, что доходила парню до колен. Мужчина кивком пригласил его за стол, неохотно накладывая порцию и себе. В его расписание не входило есть сегодня, но и оставлять Сигму в одиночестве он, по какой-то причине, не хотел. Парень сел за стол и жадно набросился на еду, стараясь проглотить все сразу и успеть наесться, пока Достоевский вдруг не передумал. Федор сидел, наблюдая за тем, как уже второе яйцо и половина второй сосиски пропала во рту парня. Поймав на себе этот взгляд, Сигма замер. – Ой... Прости... – виновато прошептал он, опуская глаза. – Я привык есть быстро... – Ничего. Надеюсь, тебе хотя бы вкусно, – преспокойно отреагировал Федор, на собственном примере показывая Сигме, как пользоваться столовыми приборами. Ужин плавно перешёл в подготовку ко сну. В квартире Достоевского кроватей было две. Одна в гостевой комнате, которая не использовалась со времён прошлых владельцев, и другая в спальне самого Федора. В той же комнате располагался и его рабочий стол, отделенный от кровати ширмой. Брюнет редко спал ночью. Обычно, он либо сидел за компьютером, взламывая очередной нужный для плана сайт, либо читал допоздна. Так и сейчас, уложив Сигму спать в гостевой комнате, Достоевский сел на стул перед компьютером и, поджав под себя ноги, уставился в яркий монитор. В комнате было темно, единственным источником света являлся компьютер, и неестественный, бледно-белый свет падал на лицо Достоевского, из-за чего синяки под его глазами казались ещё темнее и больше, а глаза безэмоционально и пусто следили за цифрами и символами на экране. Федор не думал о работе, которой сейчас занимался. Его мысли всецело были заняты Сигмой. Достоевский, чуть ли не первый раз в своей жизни чувствовал себя одиноким, хотя парень находился в соседней комнате. Мужчине хотелось проклинать себя за то, что он такой чёрствый. Ненависть к своему плану, к этому монитору, к Дазаю, Гоголю, Фукучи и в основном к себе сдавила каменное сердце Достоевского, заставляя его нахмуриться и яростно щёлкнуть мышкой. «Почему я не такой, как все? Почему не могу просто признать, что Сигма мне симпатичен и вру самому себе, пытаясь убедить себя в том, что это просто усталость? Почему я должен создавать план, который не сделает меня счастливым, в то время как моё настоящее счастье лежит в соседней комнате?» – брюнет скрипнул зубами в бессильной злобе. – Я..я не хочу спать один... – послышалось сзади. Федор мгновенно повернулся. Сигма стоял в дверях спальни, накинув на себя плед и переминаясь с ноги на ногу, виновато глядя в пол. Мужчина почувствовал, как с его плеч упал камень и вдребезги разбился. Он улыбнулся, поднялся и подошёл к Сигме. – Ничего страшного. Ложись здесь, – в аметистовых глазах проскользнула нежность. Юноша почувствовал это и вдруг обнял Достоевского, прижавшись к нему. Федор удивлённо и слегка непонимающе посмотрел на него и погладил по голове. ... Начинало светать. Достоевский по-прежнему сидел за компьютером, щёлкали под его пальцами клавиши. А сзади, на кровати брюнета свернулся калачиком Сигма и мирно сопел. В душе демона Федора наконец воцарился покой. Он был по-настоящему счастлив.