Дорога Жизни. Секретный груз.

Портрет Ленина над аркой наконец ознаменовал, что мы проехали озеро, и теперь можно закрыть дверь. С силой хлопнув, через минуту я почувствовал в кабине тепло, из-за чего глаза сразу начали неумолимо слипаться. Оставив в стороне посты наблюдения, колонна выехали на проселочную дорогу. Теперь уже до железнодорожной станции оставалось немного. Машины по друг за другом начала включать фары. По этой дороге наше ПВО наиболее плотно стоит, и фрицы не рискуют сюда залетать. Второй рейс за сегодня, и потерь на удивление немного. Наш батальон в этой ходке потерял всего лишь пять машин. Три расстреляли Штуки, и две ушли под воду. Ладожское озеро коварное. Даже в такой мороз лёд его непрочный, и озеро любит захватывать в себя непрошенных гостей. Я везу эвакуированных жителей из осаждённого Ленинграда. За всю дорогу они не проронили ни слова. Голодные, измученные, замёрзшие, у них уже не хватало сил обращать на что-то внимание, и они тихо прижимались друг к другу, чтобы поделиться между собой последним, что осталось, - теплом. Женщины, дети, старики, не обращали абсолютно никакого внимания на Штуки в небе и то, что всего в метрах двадцати ушла под воду полуторка с такими же как они, полуживыми пассажирами. Начало последнего дня 1941 года выдался наиболее холодным и тёмным. Снег валил большими хлопьями, и впереди идущую машину было почти не видно. Ветер был настолько сильный, что проходил через всё щели кабины, проникая даже под мою телогрейку и ушанку. Пальцы на руках уже давно отмерзли, и теперь я с трудом ими перебирал. Единственное, что грело мою душу, это то, что сейчас мы разгрузимся и уйдём на заслуженный отдых. Суточную норму мы перевыполнили. Понятно, людям в городе всё равно тяжелее чем нам, но если отправить нас ещё в один рейс, то люди начнут засыпать за рулём, а это потеря людей и техники. Этого сейчас нельзя допускать. Глаза сами начали закрываться в тепле, и я то бил себя по голове, то вертел ею, то читал стихи себе под нос, но, как назло, ничего не помогало. Сон. Как же хочется спать! Его мягкие руки уволакивают к себе. Его чудесный голос зовёт меня: "Спи... Спи... спи... " То и дело я вижу картины перед собой. То дом, в котором мама готовит мне мои любимые щи. То мой первый бой под Гродно. То школьные годы, когда мы с пацанами кидаем кирпич в окно директора. То госпиталь под Ленинградом. То Юлька, с которой я так и не попрощался на перроне.... Спи... Спи... Спи... Резко открыв глаза, я увидел, что чуть не ушёл в кювет, и быстро вырулил на дорогу. Ещё раз дернув головой, я стал приходить в себя. Голова жутко болела, и потемнело в глазах. Но спать уже почти не хотелось. Разгрузочный пункт, как и сама железная дорога, была построена здесь совсем недавно, рядом с какой-то деревней. Быстро сколоченные амбары и склады были покрыты метровым снегом, и только землянки и палатки выпускали в небо дым. Несколько фонарей освещало дорогу, но было всё равно темно. На пункте кипела жизнь. Бойцы таскали мешки, командиры раздавали приказы, люди пытались добраться до отъезжающего поезда. Доехав до пункта разгрузки, я наконец-то остановился и заглушил мотор. Не убирая рук с баранки, я опустил голову. "Доехал - подумал я.- Значит поживу ещё немного... " Снова почувствовав усталость, я решил поднять голову и открыть дверь. Спрыгнув с машины, сразу полез в карман за папиросой. Быстро скрутив газету и насыпав табаку, я достал свою главную гордость: немецкую бензиновую зажигалку, которая была украшена какой- то головой индуса. Закурив и сладко выпустив дым, я стал смотреть на разгрузку. Борт только открыли, и блокадники «посыпались» из кузова. Их лица не выражали какого вида восторга, да они теперь вообще не выражали. Возможно, где-то в глубине души они и радовались сейчас, но тела их давно перестали им подчиняться. Тупой взгляд вниз, непонятные перешептывания черт пойми с кем, руки, которые пытаются согреть тело. Особенно мне становится жалко детей. Какие испытания им выпали в их года! Они-то ещё и не поняли, как жить, а им уже показали, как умирать. Смогут ли они когда-нибудь снова улыбнуться? Но мои мысли прервали - Сержант Прокофьев!!! - послышался откуда -то голос. - Я! - прокричал я и затянулся папиросой. Через секунду ко мне подбежал знакомый мне боец из ремроты. - Что случилось? - спросил я, выкинув окурок. - Тебя комбат вызывает, - тяжело дыша проговорил боец. - Ща приду, - сказал я и полез в кабину. Закинув плащ-палатку на капот и повесив винтовку на плечо, я отправился на КП. По дороге я пытался понять, что от меня нужно комбату, но как только я приходил к какому-то выводу, то сразу засыпал и несколько раз чуть не упал. Небольшая палатка комбата ничем не отличалась от других палаток в округе. Только полусонный часовой охранял её вход. Посмотрев на меня тяжёлым взглядом, он только кивнул в сторону входа, как будто предлагая пройти. Я поднял полог плащ-палатки, служивший дверью, и оказался внутри. Сразу почувствовался запах табака и костра. В небольшой палатке было немного места. Только незастеленная раскладушка в углу, маленький комод с чайником и закоптившимися стаканами, да стол, за которым сидел комбат. Майор Машков был кадровым офицером, каким-то образом пережившим окружения лета этого года. На вид ему можно было дать лет 40-50, но на самом деле ему не было и 35. Его сонные глаза были полны грусти и усталости, круглое лицо, которое наверняка раньше девушки находили привлекательным, сейчас сморщилось и вытянулось. В руках как и всегда он держал папиросу. На голове у него была старая шапка ушанка с Красной звездой на лбу, а на плечах висела серая потрёпанная шинель. - Товарищ майор, разрешите войти? - спросил я. - Прокофьев? Проходи, дело к тебе есть, - начал он, закидывая папиросу в набитую доверху пепельницу. Я подошёл к его столу и поправил винтовку, теплота его палатки снова клонила меня в сон. - Пришел приказ, - начал он, словно читая газету, - выделить одну машину с лучшим водителем для доставки секретного груза в Ленинград. Я решил, что только ты с этим справишься. - Товарищ майор, разрешите обратиться? - начал я, словно просыпаясь . Я чувствовал, что наполняюсь гневом. - Я только с рейса вернулся, и до этого я ехал, и до этого я почти не спал.... - Знаю, знаю, Прокофьев, - перебил меня комбат, - всё прекрасно понимаю. У тебя есть часа три на отдых, пока сопровождающий приедет, вот и отдохнешь. - Часа три!? - с яростью выкрикнул я, - вы же знаете, что на дороге нельзя спать! Иначе не заметишь, как уже на дно Ладоги попадёшь! - А ты на меня голос не повышай! - встав, прокричал комбат. - Мне-то не знать, что вы все у меня и так на пределе! Вы эти планы давно перевыполнили! Но кого я отправлю вместо тебя? Фамилию мне скажи?! Я остановился. Конечно, комбат прав, мы и так на пределе, но почему именно я? Минуту мы простояли в тишине - То-то, - заключил комбат, присаживаясь на место. -Только ты в батальоне жил в Ленинграде и знаешь там улицы. Иди отдыхай, не теряй времени. Сопровождающий тебя сам найдёт. Есть ещё вопросы? - Нет, разрешите идти? - нарочно по уставу ответил я, щёлкнув каблуками, хотя на мне и были валенки. Он только махнул рукой и принялся что-то писать. Выйдя из палатки, я снова скрутил самокрутку и, закурив, пошёл в свою землянку. Сейчас не было сил даже на злость, хотелось просто лечь поспать, а позлиться я всегда успею. Землянка батальона была в 50 шагах от КП, и пришлось докуривать прямо при входе. В голове к этому времени всё перемешалось. Что за сопровождающий? Что за груз? Что за секретность? Почему не отправили по воздуху? Почему про всё это я не спросил сразу у комбата? Но мысли в конечном итоге сводились лишь ко сну.... Спать... Спать... Спать... Выкинув окурок, я спустился в землянку. В ноздри сразу ударил резкий запах пота и немытых ног. Небольшая землянка служила местом для сна всех водителей. В ней спали посменно. В землянке была только одна печка-буржуйка, и нары в три яруса. Один истопник - мальчик из деревни - сам обслуживал эту печку и приносил дрова. Я сказал ему, что за мной должны прийти, и пусть запомнит, где я сплю. Он только молча кивнул, продолжая смотреть на печку. Я поставил свою винтовку у стенки и подошёл к нарам. Вся моя рота уже улеглась спать, поэтому пришлось пытаться найти место между ними. Подвинув товарищей, я улегся на бок и тут же уснул. Странно.... Обычно людям снится всякая чепуха, или вообще ничего не снится. А мне вот снится школа. Я,- не я, который сейчас,- а тот, который мелкий я, какой-то другой, не такой как сейчас. Сцена. Ёлка. Огни. Девчата репетируют какой-то танец. Юлька, первая красавица класса, переодетая в Снегурочку. Колька, хулиган, почему-то с бородой и с каким-то посохом подходит ко мне. Что он хочет? Он что-то говорит. Я не понимаю. Он видимо это понимает и даёт посох мне в руки, потом одевает на меня бороду. Я смеюсь. Почему я смеюсь? Наверное я выгляжу сейчас нелепо. Но Юлька смотрит на меня лукаво. Я тоже улыбаюсь. Но ведь под бородой она не увидит, что я тоже улыбаюсь. Но она понимает, Коля смеётся. Всё смеются. Всём хорошо... Да и мне... Так... - Товарищ Прокофьев, вставайте! - послышался как будто издалека голос, но на самом деле человек был рядом. Сон улетучивался, через секунду я уже нечего и не помнил. Я сёл на край нар и попытался проснуться. В висках сильно гудело, в ушах звенело. Ни черта не отдохнул, подумал я. - Подъем! - прозвучал всё тот же голос, и мягкая рука стала трясти моё плечо. Только тут я открыл глаза и увидел два маленьких валенка, стоящих передо мной. Они были покрыты водой, и в них весело отражался огонек из печки. Выше были две маленькие коленки, покрытые шерстяными колготками. - Ну вставай! Там нас ждут! - настаивал незнакомец. Выше был добротный полушубок. Новенький, как с иголочки. Ни одного пятна. Неумело одетая портупея. Офицерский планшет. Ремень наискосок и с кривой бляхой. Воротник лейтенанта. Только без петлиц. Странно. - Я приказываю встать! - не со злобой, а с какой-то мольбой просила девушка. Да, это была девушка. Даже сонное лицо не смогло скрыть её красоты. Она молода и хороша. Круглое лицо. Голубые глаза. Большие чёрные ресницы. Золотые волосы, сплетенные в две косички. Как будто она только пришла со школы. Мда... Если бы не война... - Да угомони ты её!!! - послышалось откуда-то со стороны, - она нам спать мешает! Протирая глаза, я встал. Я был ровно на голову выше этой девушки, из-за чего она сейчас смотрела на меня снизу вверх. - Сержант Прокофьев? - спросила она снизу. - Допустим, - наконец проронил я. - Вам должны были сказать, чтобы вы отвезли меня до Ленинграда, - как-то не по-военному ответила девушка. - Допустим, - проговорил я, продолжая на неё пялиться, как дурак. - Тогда, отправляемся немедленно! Андрей должен ждать нас у состава, - она развернулась, и я почувствовал аромат её волос. Мда... Теперь я, точно проснулся. Взяв винтовку и надев валенки, я вслед за ней вышел на улицу. Я взял гость снега и обоими руками вытер лицо. Потянувшись и глубоко вдохнув морозный воздух, почувствовал, что сон улетучился. - Вы долго ещё? - спросила она. Впервые ко мне обратились на "вы", а тем более офицер, но я только ответил, что готов. Солнце только показывало свои лучи на горизонте, и было всё ещё темно. Снег перестал идти и теперь он хрустел у нас под ногами. Разгрузочный пункт кипел жизнью. Всю дорогу лейтенантша не проронила ни слова. Она шла гордо, одной рукой держась за лямку планшета, и даже не оглядывалась. Неужели этой девушке доверили сопровождать какой-то секретный груз? Может это Андрей у неё главный? Но, как оказалось, Андрей выглядел ещё более жалко, чем эта лейтенантша. Когда мы дошли до моего грузовика, то он уже был почти загружен мешками. Два грузчика загружали мешки и, как я понял, Андрей с винтовкой наперевес стоял в кузове. Он был одет в солдатскую шинель без знаков различий. Такая же чистая, как у лейтенантши, шапка -ушанка была натянута до ушей. И круглые очки на его лице уже давно вспотели. - Андрей, как дела? - спросила девушка. - Ничего, Оль, почти закончили, - ответил он как будто не лейтенантше, а куда-то в её сторону. - Я водителя нашла, так что скоро отправимся. Я пошла, путевой лист получу, здесь, у главного. Смотри, чтобы никто в мешки не заглядывал, - сказала она и повернулась ко мне. - Вас это тоже касается. Я запрещаю вам вскрывать мешки. Это гостайна. - Понял, понял - сказал я, улыбнувшись. - Иначе, здравствуй, товарищ особист, и привет стенка. Девушка даже не улыбнулась и ушла. Я посмотрел ей вслед и через минуту уже закуривал на подножке своей полуторки. Погрузка закончилась, и один из грузчиков подошёл ко мне. - Сынок, есть махорка? - спросил дед с буденновкой на голове. - Найдется, отец, - встав, сказал я и достал из карманов табак и газету. Меньше минуты, и дед уже сладко выдыхает дым от папиросы. - Хорошая у тебя зажигалка, - отметил он, когда я убирал её в карман, - трофейная? - Да, это я когда из окружения выходил, у одного фрица одолжил. - Мда, мне бы такую, а то в такой мороз мои пальцы не могут уже со спичками бачить. Полминуты мы курили в тишине. - Слушай, сынок, - наконец прервал он молчание. - А что за мешки-то такие? - В каком смысле? - спросил я. - Да я всё никак не пойму, че в них, - начал он, задумавшись. - Так коли это были бы документы какие-нибудь, то весили бы они тонну. Так нет, они лёгкие. Дрова если какие, так зачем же такая секретность? Да и вообще, коль такая секретность, зачем же в Петроград везти, аль не наоборот? - Так мне откуда знать, отец, - сказал я с улыбкой, - водителя в известность не ставят. Мне только приказ. Давай вези, они потом всё скажут. - Во как. Ладно, удачи тебе, сынок, - закончил он, выкидывая окурок и протягивая руку. -Скатертью дорожка. - И тебе не хворать, дед, - ответил я и пожал ему руку. Я посмотрел на кузов. Андрей всё ещё стоял между мешков с винтовкой на перевес. "Что же это за фрукт- то такой? - подумал я, - из него охранник как из меня лошадь. Да и вообще, что за груз-то такой? Лейтенантша эта непонятная... Не нравится мне всё это». Я запустил двигатель, снял плащ-палатку и вместе с винтовкой закинул в кабину. С силой хлопнув дверью, я решил ещё немного вздремнуть. Но только я стал видеть сон, как ко мне в кабину залезла эта лейтенантша и, толкнув в плечо, скомандовала: «Поехали». Делать нечего, приказ есть приказ. Под рев двигателя мы поехали. Новый день только начинался, и нам путь предстоял насыщенный. Что ожидает впереди, никто никогда не знает, но то, что он навсегда останется у меня в памяти, я точно знал. Но я даже не представлял себе, как изменится моя жизнь от этой поездки.