Танцор

Персиковый рассвет наполнял улицы, словно желе разливая свет по формочкам в виде домов, окон, тротуаров и острых корейских букв. Юнги приезжает в универ в абсолютную безбожную рань не потому, что у него свербит желание учиться, а потому, что хочет побыть один. Он любит лето, но гораздо больше любит осень — яркие рассветы, когда к шести уже совсем светло, а к восьми город оживает основательно, блестит окнами и гудит автомобильными гудками. Юнги поправляет наушник, на репите прослушивая раз за разом минус к новому треку: минус написан, текст — нет. Текст не идёт, писать не выходит, вдохновения нет. Юнги не верит, что сопливые поэтические строки затронут хоть кого по-настоящему. По его мнению, затронуть может лишь острая песня: пронзить, расплющить, растоптать. Может, подняться на пару строчек в местном чарте. Если повезёт. Поэтому, Юнги, не поспав ночь от чувства вины перед командой (он, продюсер, девушка-операторша да пацан на звуке), выходит из дома в пять утра (он крадётся на носочках мимо дверей Ви, переобувается уже на лестничной площадке) и оказывается у университета в полседьмого. Слушает минус, зевает и смотрит в небо. Юнги двадцать. Низкий, вечно ссутулившийся, напряжённый, белоголовый и сердитый. Не то злость, не то агрессия, или ещё что похуже — да и людей он, признаться, не любит. Крутя кольцо на пальце под завывания электронного пианино, Юнги усаживает свою личность на лавочку в универовском парке и уже тянется закурить, как замечает что-то краем глаза. Такое бывает, когда проходишь в первый раз новую игру, смотришь фильм любимого режиссера, переслушиваешь давно знакомый трек, и что-то мелькает. Что-то, неуловимое, как удар током — но при этом примерно такое же болючее и сильное. Юнги замечает. Он смахивает с глаз чёлку распушившейся шапки волос и поворачивается корпусом, пытаясь понять, что мелькнуло в уголке поля зрения. Когда понимает, роняет сигарету. Сигарета падает на асфальт и катится, катится, пока вовсе не теряется в траве. Первое, что Мин Юнги, двадцать лет, видит, это осанку. Это будет тем, что он заметит, и очень долго не сможет забыть. Осанка была идеальная. Признаться, этот парень двигался на Юнги против света, сложно смотреть на него, но он был прямой, как палка. Он двигался ровно, и так плавно, как катаются на льду тренера олимпийских чемпионов по фигурному катанию. Юнги подумал, что даже плечи незнакомца не шевелились. Юнги не заметил, во что он был одет. Заметил не то рыжие, не то русые кудри, стянутые банданой, и все. Он мог думать только о том, как мимо него проплыл самый идеальный человек на свете. Юноша уже исчез в воротах внутреннего дворика универа, а перестать думать не выходило. Закончился минус, замолчали наушники, перед глазами стоял ровный, прямой корпус, быстрая, плавная походка и тонкий полумесяц острых плеч. Юнги не верит в бога, романтику и приведений. Но не смотри он сам на незнакомца пять минут кряду, подумал бы, что тот проехал мимо на гироскутере. Такого сильного впечатления на Юнги никогда и никто не производил. Как только его мозг вновь обрёл способность генерировать связанные мысли, первое, что там высветилось, это: «Да он же чистый танцор!» Юнги подумал: «Балерун. Точно танцует. Или занимается балетом, факт. Обычные люди так не ходят. У него одна спина может быть основой для телевышки — такой он был прямой. Но не болезненно, а естественно. Да, он был… Он меня видел?!» И тут Юнги осознал, что стоит с открытым ртом и пялится в сторону уже исчезнувшего танцора. Телефон скатился на дорожку, рюкзак зацепился за рукав, один наушник вывалился в воротник. Одно можно было сказать точно. Самый красивый парень в мире прошёл мимо Юнги, даже бровью в его сторону не поведя.

~

—…но ты же терпеть не можешь танцев?  — Я большую часть вещей терпеть не могу.  — Не, не в этом смысле, — Чимин подхватывает зубочисткой кусок яблока из ланча и ловко запихивает в рот, не прекращая говорить. — Когда у тебя что-то не получается, тебя это бесит. Ты не умеешь танцевать, Юнги, ты же как камушек!  — Ебало завалил своё. Умничает он, блядь.  На Чимине — рубашка с цветочным принтом и бархатный ошейник. Он тонкий, гибкий, как ивовый прут, сверкает даже на грязном подоконнике. Длинные ресницы выкрашены тушью. Юнги на его фоне — ещё ниже, мельче, злей. Толстовка-мешок, искусанные пальцы и полная потерянность на лице.  — Ты не понимаешь вообще ничего, Чиминни, — рассеянно и уже не так агрессивно говорит он. — Тот чел реально светился. Как лампочка неоновая. Как луч. Как… — Слушай, — Чимин останавливает его взмахом ладони. Юнги с невольной завистью проводит глазами длинные пальцы. — Напиши трек об этом. Я в любовных делах вообще ничего посоветовать не сумею!  — Тоже мне, друг называется. Помнить должен, что я не пишу поэзии, я же старше! Где твое уважение?!  — Там же, где твоя опека!  — Говноед. Я вообще не о том хотел… Чимин закатывает глаза (с его внешностью, ему и это идёт) и залипает в свой телефон.  — Я бы поискал, но ты даже имени его не спросил! Как я тебе должен его пробить — по плывущей походке? — Как-нибудь, нахуй, — Юнги втягивает носом воздух, Чимин, чувствительный к любого рода звукам, морщится. — Ты буквально знаешь всех.  — Танцоров-то? Да. Это и проблема. Я не запоминаю лиц. Обратись к Чонгуку, может, он знает!  У Юнги начинают резко чесаться кулаки, как и каждый раз, когда кто-то упоминает Чонгука.  — Я скорей убью себя, чем его о помощи попрошу.  Чимин хочет сказать что-то ещё, но бьют большие коридорные часы. Наступает время обеденных пар. 

~

Тут стоит прояснить — Юнги не общается примерно ни с кем в вузе, куда поступил по приколу и остался только ради диплома. Чимин был тем самым соседом по парте, который на первом курсе тоже сидел с выражением полного отвращения на лице, и они сдружились исключительно на фоне обсирания всего: от расписания до состояния универовских лифтов. Общих интересов у них было мало — Чимин танцевал в кордебалете и ему не нравился чересчур резкий, грубоватый рэп Юнги. Юнги любил полежать дома и позалипать в приставку, а не шляться по клубам и сомнительным вечеринкам для студентов театрального.  Друзей Чимина, вроде Ви или Чонгука (ебучий Чонгук) он знал только на уровне пары рукопожатий и моментального первого впечатления. Ви (читать: Тэхен, любитель привлечь к себе внимание) жеманный, вечно витающий в облаках, хотя, в общем, небольшого говна человек, был соседом Юнги по общаге. Чонгук же был занозой в жопе, по совершенно непонятной причине возведённый всеми окружающими в культ милоты-секса-идеала красоты, он часто подбивал к Юнги клинья, ибо самоутверждался засчет многочисленных знакомств, но Юнги однажды пробил ему в колено, когда Чонгук полез обниматься, и с тех пор от ненужного внимания вроде избавился.  Поэтому практически никого, кроме одногруппников, красавчика-Чимина, Ви и Занозы в жопе, он не знал.  Сегодняшний незнакомец был первым, и, по всей видимости, последним случаем, когда Юнги залип на кого-то столь основательно.  Чимину и Ви можно было завидовать в плане внешности: идеальные, тонкокостные, томноглазые. Но утреннему дефиле нельзя было завидовать — им можно было лишь восхищаться.  Юнги ждал Чимина (что-то обсуждающего с преподавателем, вероятно, свой будущий отсос на экзамене) у раздевалки и как раз набирал гневное сообщение, как увидел… Танцора.  Оказалось, он был человеком. Живым. Очень красивым.  Сейчас Юнги вперился в него голодным, ищущим взглядом, словно хотел запомнить каждую черточку в его образе и потом напечатать на 3д принтере по памяти.  Кудри у танцора были перехвачены ободком, и сверху ещё — банданой. Он щекой прижимал к плечу телефон, но умудрялся все ещё плыть по воздуху. Лицо, к слову, тоже было красивое. Юнги никогда не задумывался, кто вообще в его вкусе. Видимо — вот такие.  Поначалу, пока он спускался в холл по большой лестнице, Юнги видел его серьезным — как утром. Ни морщинки на лице, ни сведённых бровей, и все равно какое-то отстранённое, чужое выражение вдруг мягко сгладилось улыбкой, и Юнги понял: он пропал.  По какой-то непонятной причине, улыбка у незнакомца была ярче фар машины, вот-вот готовой сбить тебя из-за поворота. Глаза — лисьи, хитроватый прищур. Танцор чешет щеку пальцем и невзначай бросает на Юнги взгляд.  Тот ничего не может поделать — и смотрит прямо в ответ.  Что произошло бы дальше, останется загадкой. Потому что в личную жизнь Юнги опять влез самый раздражающий человек в мире.  — Чон Чонгук, — прошипел Юнги сквозь объятия и какой-то детский лепет. — Я тебя сейчас убью. Я натурально тебя убью.  Чонгук — почти два метра роста, косая сажень плеч, миллион проколов на лице, забитые кисти и ноль извилин, — говорит: — А на кого ты так пялишься? Того, утреннего увидел, что ли? А мне все Чимин рассказал, я… Юнги даже не считает про себя до десяти. Он тянется к шее Чонгука.  — Пощады… — хрипит Чонгук.  — Если ты умрешь, «золотой макнэ», то перестанешь портить мне жизнь. Это мой долг.  — Я… Я знаю твоего этого… Ну… Юнги недоверчиво убирает одну руку.  — Танцора?  — Боги, воздух! Ты меня и вправду задушишь!  — Ты его знаешь? — с нажимом.  — Да, да, боже! Мы танцуем вместе, он… Я же тебе рассказывал.  Шея Чонгука отпускается, и тот с радостью (совершенно незаслуженно) продолжает жить. Юнги, погруженный в полученную информацию, теряет незнакомца из виду, и, переступая через и без того растоптанную гордость, гундит тихо: — Имя. Живо, или… — Только без насилия! — Чонгук отшатывается, встаёт в стойку. Стойка такая жалкая, что Юнги хмыкает. Золотой мальчик сообщает: — Это Чон Хосок. Мы зовём его Хоби. Он на самом деле… —…танцор, — заканчивает фразу Чонгука Юнги. 

~

Сведения поступили и впрямь ценные. Жаль только, что Юнги понятия не имел, что с ними делать.  Он уже минут десять шёл позади оживленно болтающих Чимина и Тэхена, потеряв нить разговора, как только они начали говорить. Перед глазами стоял только Хосок.  Хоби.  Маленький гениальный хореограф, к тому же оказавшийся старше Юнги на некоторое количество лет. Это и было оправданием тому, что Юнги с его бессонницей и чувством вины увидел танцора утром у универа. Хосок в нем не учился. Хосок в нем преподавал.  Чимин щёлкнул пальцами в попытке привлечь внимание. Ничего не вышло, и он резко остановился. Повертел Юнги как тряпочную куклу (ноль реакции), вытащил у него из кармана пачку, достал сигарету и чуть не силой вложил ему в рот.  — Покури, — сочувственно посоветовал Чимин. — Ты совсем скис. Я имею в виду, даже больше, чем обычно.  — Благодарю за анализ, — буркнул Юнги. Зажигалка упорно не находилась. Возможно, он потерял ее утром. Пока бесстыже пялился.  Спасение неожиданно пришло в виде Ви. Он протянул коробок спичек, Юнги, признаться, немного подзавис.  —…спасибо?.. — а откуда у него вообще с собой спички, сейчас не пятнадцатый век, что за хрень творится. Ви пожал плечами под бежевым тренчем: — Ох, не за что! Я часто нахожу у себя в карманах странные вещи, — и словно в подтверждение тому, немного потерянными жестами он принялся ощупывать пальто. — Словно мне их кто-то подбрасывает. Или я их нахожу, я не знаю.  Чимин хихикнул: — Память — дырявое решето, Тэ.  — И то верно, — неожиданно расстроился Тэхен. Юнги с удивлением заметил, как красивое лицо вытягивается, и подумал, что никогда не задумывался о том, какой Тэхен человек.  Тот, все ещё расстроенный отчего-то, достал из карманов пару пуговиц, подушечку для иголок и упаковку пластырей. Юнги решил ничему не удивляться.  Тэхен убрал своё богатство обратно и тряхнул курчавой головой: — Нет, не буду больше рыться! Не хочу знать, что там… А вдруг что-то живое?.. Я постоянно теряю вещи, — неожиданно поделился он с Юнги. Тот, прикурив, внимательно слушал. Губы сами по себе растягивались в улыбке. — А ещё постоянно нахожу, и всегда не в тот момент. Я, наверное, проклят.  — Ты просто рассеянный, — Чимин дружески погладил его по рукаву тренча и потащил всю компанию к метро. Юнги дымил, и почему-то становилось немного совестно за то, что образ настоящего Тэхена никак не вязался с тем образом, который он сам себе напридумывал.  Тэхен тем временем оправдывался, голос у него был низкий: — Нет-нет, точно проклят, я тебе говорю! Вот как тогда, у Хоби: я стоял, никого не трогал, а у них все не было музыки, оказалось, что я стоял на проводе от колонки… Или как когда я забрал сумку Минхо, и он так расстроился, а я даже не заметил, если бы не кошачий корм… — Погоди-ка, — Юнги невежливо пихнул Чимина локтем, и тот театрально ахнул. — Да подвинься ты, это важно. Ты сказал «Хоби»?  Тэхен моргнул пару раз длинными ресницами: — Ага. Он мой хореограф. А что?  Юнги воздел руки к небу. Возможно, все двадцать лет его преследовали неудачи, чтобы сейчас один-единственный раз ему по-настоящему повезло. Чимин потёр переносицу: — Ах, Хоби. И почему я не додумался… Чонгук у него танцует, вот почему он унёсся тебя искать, и Тэ тоже… В группе кордебалета просто нет людей с описанной тобой внешкой. Черт, прости, не додумался.  — Не додумался, что нет других танцев, кроме балета, — ядовито-растерянно пошутил Юнги, хотя сам поначалу был уверен, что Хосок — балерун. Мысли бешено копошились в голове. Он повернулся к Ви: — Пожалуйста, скажи мне, что знаешь, где он танцует. Возможно, ты спасёшь мне жизнь.   Тэхенов взгляд затуманился на пару секунд, потом он остановился, покачал головой, вытащил из сумки (после долгого копошения и вывалившегося почему-то теннисного мячика) телефон в старческом чехле-книжке, и принялся с чем-то сверяться. Юнги смотрел на него, как на последнюю надежду.  — Вот! — наконец, просиял Ви. — Они танцуют с чем-то новым в центре через пару дней! Это будет потрясающе, тебе стоит сходить! Дай мне свой номер и я перекину адрес.  Ещё никогда в жизни Юнги не был рад тому, что завязал бесполезный смол-ток с бесполезным с виду парнем. Тэхен оказался золотом. А его «проклятие» вполне могло стать благословением. 

~

Выступление оказалось не через «пару дней», а через неделю. У Ви явно были проблемы с ощущением времени, но зато теперь они перестали быть незнакомыми соседями, и Юнги мог тусоваться не в своей захламлённой квартире, а в тэхеновой захламлённой квартире. Благо, тот был не против.  У Тэхена можно было найти что угодно. Он действительно страдал от плохой памяти и дефицита внимания, поэтому в крохотной комнатке общаги у него царил вечный кавардак без какой-либо системы. На стенах висели какие-то удочки, непонятные картины, куча книг с закладками на середине валялись на полу, старые пуанты, свечи в бутылках из-под вина, украшения, швейные принадлежности… Юнги не был психологом, чтобы понять, почему Тэхен такой, какой есть, но его все устраивало. Просто рассеянный парень, ничего такого. Безумно красивый — но ведь у всех должны быть недостатки.  Кроме Хосока. Боги, лучше бы его выступление было прямо в тот же вечер, потому что за неделю Юнги успел против своей воли выдумать себе образ характера Хоби, прошерстить весь его ютуб-канал, инстаграм и фейсбук с твиттером, в ужасе понимая, что Хосок нравится ему все больше и больше.  Хотя они были совершенно, абсолютно, несовместимо разными. Выбираясь из субъективной клетки в виде комплексов насчёт внешности («Я всратый» — «Что ты такое говоришь, Юнги, ты очень даже симпатичный!» — «Я не напрашиваюсь на комплимент, Тэхен. Я просто всратый»), Хосок был явным экстравертом. А у Юнги бывали деньки, когда его тошнило от малейшего взаимодействия с людьми. Хосок никогда не ругался матом: даже в твиттере; Юнги встревал примерно в восемнадцать споров онлайн каждый день. Хосок одевался ярко, словно цветок; Юнги кутался в одни и те же пять чёрных толстовок и вряд ли имел больше пары штанов.  Не говоря уже о том, что Хосок был старше, с кучей друзей (судя по отметкам на фейсбуке), стабильной работой и бешеной энергетикой. Максимум энергетики, которую можно было извлечь из Юнги, так это от агрессивных песен и пары грустных стихов — когда совсем паршиво.  Метафорически выражаясь, Хосок был витамином в яркой баночке. Юнги же — антидепрессантом с кучей побочек в виде астмы, набора веса, гормональных сбоев, и, в некоторых случаях, смерти.  Короче, двух более разных людей ещё поискать нужно. А Юнги был влюблён. И он не боялся этого слова, не боялся произносить его про себя. Потому что когда такое случается с таким человеком, как он — он понимает все сразу. Никуда не деться. Только сидеть с ноутбуком в комнате Ви, халявно подключившись к его вай-фаю, и, как чёрный сталкер, смотреть видео выступления группы Хосока под кей-поп в пятидесятый раз.  За этим неприглядным занятием и странными, обрывистыми беседами с Ви и пролетела сама по себе неделя. Выступление приближалось, и Юнги волновался так, словно танцевать (на улице! Среди незнакомцев! Рехнуться можно) будет он. В выходные он снова зашёл в гости к Тэхену и нашёл того с даже более растерянным лицом, чем обычно.  Причина обнаружилась почти сразу: у ног Тэхена лежал огромный букет невыносимо-ярких желтых тюльпанов. В сентябре. Тюльпаны. Друг стоял, скрестив руки на груди и глядел так расстроенно, словно цветы нанесли ему личное оскорбление.  Юнги вздёрнул брови: — А откуда… — но передумал спрашивать. С Ви все очень просто: задашь один вопрос — получишь три «не знаю». Ви горестно всплеснул руками: — Я не знаю! — ха-ха. — Нашёл у себя под дверью. Может, их потерял кто?.. — сел на корточки и погладил лепестки кончиками пальцев, будто те были живые. Юнги подавил нервный смешок — за неделю общения с Тэхеном он понял, что тот очень обижается, если над ним смеются.  — Я думаю, это тебе, — осторожно предположил Юнги. — Принесли в подарок и оставили. Ты не находил записки?  Тэхен покачал головой. Карие кудри с тонким обручем золотого ободка расстроенно мотнулись из стороны в сторону.  — Подарок?.. Мне?.. У тебя, верно, не все в порядке со зрением. Наверное, до мусорки не донесли — и оставили в коридоре, а так совпало, что у моей двери. И что делать?.. Юнги не совсем понимал, отчего Тэхен так расстроился, но выкидывать цветы было жалко. Тут ему пришла в голову мысль.  Тупо, наверное, но букет-то был новенький. Желтые тюльпаны — свежие, ароматные, пластиковая оберточная бумага целая и чистая, так что подарок судьбы ещё можно было использовать по назначению, раз для Ви они — сплошное расстройство.  — Слушай, — говорит Юнги, испепеляя букет взглядом. — А давай я их себе заберу.  Тэхен светлеет лицом. Больше всего на свете он любил, когда кто-то решает проблемы за него.  — Ну конечно! Какое счастье, не придётся выбрасывать! Ты любишь тюльпаны, м?  Юнги взял букет и прижал его к груди, бережно поправляя зелёные стебли.  — Не люблю. Но думаю, кому-то они понравятся. 

~

Чимин вызвался подвести их на каршеринге до площади с выступлением. Всю дорогу подшучивал над Юнги: с его вечным чёрным луком и сердитым взглядом, он действительно забавно контрастировал с букетом ярких цветов. Но ничего лучше в голову так и не пришло, а Хосок, все-таки, артист. Может, ему понравится… А может, и нет.  В итоге, все трое в разных душевных кондициях, наконец, приезжают к месту выступления. Из-за ютуберской знаменитости танцевальной студии Хосока там уже набиралась небольшая толпа, хотя артисты только собирались в кучку. Небольшая городская площадь пестрела огоньками, красными, похожими на леденцы, киосками, а лица людей освещались яркими витринами. Место выступления даже, по сути, ничем не огорожено: люди просто образуют естественную сцену, не нарушая зону.  Оператор настраивает гоу-про, кто-то возится у колонок, танцоры — все в броской, свободной андеграундной одежде, шумят, разговаривают, бьют друг друга по спине. Ви с Чимином тут же здороваются с кем-то, заводят разговор, Юнги же молчит и вжимает голову в плечи. Он нигде не видит… Его.  Среди танцоров куча иностранцев, разные волосы, костюмы, у всех — безумные, веселые глаза и зубастые улыбки. Какой-то пацан носится среди них, покрикивает пополам с матами, смеётся и раздает указания. Юнги вместе со своим букетом ныкается за спиной Чимина и принимается терпеливо ждать начала выступления.  Музыку включают, когда уже темнеет и все огоньки на площади загораются уютным золотым светом. С самого начала выступают по несколько групп, меняясь с кольцом танцоров, один за другим выходящими в центр.  Юнги вытягивает шею изо всех сил. Музыка красивая, биты, флоу — радуют, но в танцах он не разбирается, поэтому оценивает исключительно из собственного видения прекрасного, которое в данный момент сфокусировано на поиске Хоби.  Тот словно сквозь землю провалился. Либо Юнги не может его узнать, либо его сегодня попросту нет. Чимин, будто угадав его мысли, склоняется к уху и орет: — Он — хореограф! Он точно вот-вот выйдет, погоди!  Тэхен хлопает в ладоши и радостно всматривается в танцующих. Юнги мрачнеет.  Спустя пару треков, он окончательно теряет надежду. Видно, не судьба. В конце концов, никому не может так везти. Уже думая о том, как добраться до дома и повтыкать в стену, он слышит вой толпы.  Музыка меняется. Громкие биты, неплохая рэповая часть, хип-хоп. В центр круга выскакивает парень в широких черных штанах, лаймовом бомбере и с прокрашенными блондом русыми кудрями. Он взмахивает руками, громко ревет что-то вроде: «Вы готовы, засранцы?!» и начинает свою партию.  Вокруг воцаряется хаос, но Юнги даже не замечает прыгающих от восторга и аплодирующих людей. Хосок… другой. Он вообще не такой, как в видео на ютубе.  Нет, движения действительно гладкие, отточенные и в его корпусе словно металлические брусья, удерживающие его плечи и бедра в четком прямоугольнике. Но он так улыбается, кривит лицо, подмигивает и летает, парит над землей, как ни одна камера в мире не передаст.  Юнги примерзает к земле.  Хосок был выше, чем казалось. Он легко вскочил какому-то парню на руки, игриво обхватив его за шею, так же легко вписался в ряд танцующих девчонок в ярких кроссовках. Он был — как летучее божество, искристый, красочный, написанный гуашью и блёстками.  Интересно, что группа не работала на камеру, они работали на толпу. Импровизированная сцена сужалась и расширялась, а в середине этого безумия неизменно находился Хосок. Волосы хлестали его по лицу, и он улыбался, но глаза оставались сосредоточенными и немного холодными, глазами человека, сосредоточенного на своей работе.  Кожа цвета медной монетки сверкала в свете прожекторов, он часто поворачивал голову в профиль, демонстрируя острый угол челюсти. Не человек — персонаж из кино. Его энергия прошивала насквозь. К толпе стали присоединяться случайные зеваки, окончательно стемнело.  Юнги казалось, что Хосок флиртует не со зрителями — он флиртует именно с ним. Этими улыбочками, мягкими движениями плечами рядом с сокомандниками, прогибами в талии. Это, разумеется, было ложью; основная задача любого актера — заставить зрителя почувствовать себя особенным. Но сейчас Юнги уже ни в чем не был уверен.  Тонкие пальцы танцора, унизанные кольцами и плетенными браслетами, в последний раз описали дугу в воздухе и вся группа остановилась, будто карусель, в заключительном движении.  Толпа взорвалась аплодисментами. Юнги моментально забыл про Чимина и Ви, явно мерцающих где-то на задворках сознания. Прижимая к себе букет, расталкивая людей локтями, он принялся с боем пробиваться вперед. Ему нужно, необходимо было сказать… Что сказать, непонятно, но это и неважно. Просто сказать. Хоть что-нибудь.  Ты красивый. 

Ты удивительный. 

У тебя кто-то есть? Не хочешь сходить выпить? 

Привет. 

Юнги успешно проталкивается сквозь шестьдесят процентов толпы, но около самой «сцены» его начинают страшно давить. Букет жалко пищит и скрипит упаковочной бумагой, социофобия впервые мутно ворочается в груди и становится тяжело дышать. Но одна мысль о том, чтобы упустить такой шанс, приводит Юнги в ярость.  Сжав всю свою волю и упрямство в кулак, он наклоняет голову, и, как маленький бычок, идёт на таран.  Он не учел одной детали.  Когда люди поняли, как активно и злобно он пихается, они начали расступаться, образуя туннель. Юнги несся по образовавшемуся проходу, не осознавая, что набирает скорость.  И когда впереди показывается просвет и мелькает лаймовая куртка, он буквально разгоняется до скорости маленького поезда.  А потом спотыкается.  О сраные, черт их дери, кабели. Те самые, которые были присоединены к колонкам и обеспечивали звук.  Уже падая, — как полагается, лицом, коленями и букетом вниз, — Юнги успел на долю секунды подумать, какой же проебанной является вся его жизнь.  Рухнул, как камушек. Пребольно впечатался локтями и мордой в тюльпаны, асфальт и чужие кеды.  Кругом было и так шумно, но танцоры шокировано ахнули, а незнакомый голос произнес громко: — Блядь! Ты в порядке, эй, солнце? Вставай-ка, ты можешь встать?.. В ушах шумело. Губы пересохли, все двоилось перед глазами. Колени ныли, явно сбитые в кровь. Рухнул Юнги со всей дури, тянуло разреветься от обиды, и его мозг даже на мгновение вытеснил самую главную проблему на второй план.  Хосок держал его под локти, быстрым и сильным движением поставил прямо, как упавшую рождественскую елку. Он крепко держал за предплечья и озабоченно вглядывался в лицо; — Ты меня слышишь?  Юнги забыл примерно половину слов, а другую половину не мог сказать вслух. Хосок внезапно оказался слишком близко, можно было увидеть капли пота, стекающие по его лицу. Он смотрел внимательно, серьёзно, даже не думая смеяться.  Мир вокруг отдалился, как в эффекте «долли зум». Ничто не было важно. Юнги подумал, что, если родственные души существуют, то он только что встретил свою.  Поэтому его больное сознание спрограммировало следующее.  — Это тебе, — буркнул Юнги низко, суя в чужие руки букет ужасающе-желтых, помятых, мертвых тюльпанов. Хосок шокировано хлопнул ресницами. — Ты… Ты крутой. Блять. Извини.  Он отшатнулся, думая уйти, но ноги прострелило болью, и Юнги поморщился, в основном, конечно, пребывая в отвращении от самого себя. Хосок прижал букет к груди и ухватил его за потрепанный рукав: — Да постой ты!.. Ты кто? Я тебя знаю?  — Нет. Мне пора, — куда пора? Боги всесильные, я только что проебал свою судьбу.  — Погоди, погоди, — несмотря на то, что вокруг снова все закружилось и начали галдеть люди, Хосок не отпускал его. Юнги был в состоянии громко разреветься. Впервые за последние пять лет. — Ты же… Ты тот рэпер, да? Агуст Ди?..  Юнги замер. Он уставился на Хосока так, что тот аж вздрогнул: — Откуда ты… — О, я подписан на тебя везде! — радостно просиял Хосок, напрочь игнорируя и мрачный взгляд, и грязную одежду. — Я обожаю твой рэп! Честно говоря, даже спиздил пару битов, думал написать, но все никак… Ну, и еще Чонгук очень тебя хвалил.  Чертов Чонгук.  — Ты шутишь, что ли… — прошептал Юнги. Хосок все же услышал и активно замотал головой. Осветленные пряди били его по щекам. — Я напишу тебе в катке! Вот, теперь набрался смелости, — и он смутился, нет, Юнги не показалось, божок действительно потупился, и даже потрепал себя за мочку уха. Отвратительный букет смотрелся в его руках неуместно. Юнги зачем-то потянулся забрать, но Хосок протестующе прижал цветы к себе: — Даже не думай! Мне они очень нравятся… Спасибо.  Слова кончились. Слов не было. Если бы Юнги мог, он бы просто коснулся чужого лица — прямо тут, в толпе, незнакомого парня, просто коснулся бы и сказал: «Ты такой… такой…» — Я тебя пока не знаю, но хочу узнать, — быстро сказал Хосок, когда кто-то из танцоров настойчиво позвал его со стороны. Крикнул: «Иду!» и повернулся к Юнги. Это было как лунное затмение, когда он заговорщицки прошептал: — Я буду ждать твоего ответа, солнце.  А потом он исчез. И Юнги постепенно, стоя на месте, исчезал тоже.  Сердце билось так быстро, что могло вот-вот закоротить и остановиться. 

~

Тэхен все ахал, когда смачивал носовые платки (с вензелями и вышивкой) в воде из-под крана общественного туалета и протягивал их Юнги, прижимающему компресс к сбитым коленям.  Чимин хихикал, дергая головой.  — Я тебя обожаю. Нет, серьезно, просто обожаю. Только ты мог так упасть, я клянусь, я больше не знаю похожих людей.  — Заткнись, — страдальчески тянул Юнги. — Иначе вся наша многолетняя будет отменена, и я стану лучшими друзьями с Тэхеном.  Тот не понял шутки: — Но у меня уже есть лучший друг, — сказал расстроенно Ви, замачивая очередной платок (сколько их у него вообще?..) Юнги махнул рукой.  — И ты меня бросил, — горестно скривился, вытирая кровь с кожи. Черные джинсы стали гранжем из-за содранных коленей. Царапины не глубокие, но саднят. — И ты, Брут. Я — главное ничтожество в мире.  — Как-как он там тебя назвал, — продолжал угорать Чимин. — «Дорогуша»? — «Солнце», — ощетинился Юнги. — И иди-ка ты нахуй, это было мило.  — Может, у него дальнозоркость?  — Завались.  Телефон завибрировал в заднем кармане. От страшного расстройства Юнги даже не хотел доставать его поначалу, закончил с мытьем колен, сполоснул руки и только тогда разблокировал экран.  Ему показалось, что это шутка. Несмешной долбаебизм, который при желании можно оправдать рофлом.  — Это Хосок, — севшим голосом пискнул он. — Написал. Мне.  Чимин спрыгнул с раковины: — Да ладно?!  В какао-токе у Хосока на аватарке стояло его улыбающееся лицо. Сообщений оказалось несколько, и последнее из них было фотографией его самого, радостно щурившегося в обнимку с букетом тюльпанов. И подпись.  «Мы едем на вечеринку, хочешь с нами?» Юнги чуть не выронил телефон на плиточный пол.  Восторги друзей он пропустил мимо ушей. Быстро схватил шапку и выбежал из общественного туалета, даже ни с кем не прощаясь. Он в несколько прыжков миновал площадь, разошедшуюся практически толпу, обнаружил яркий фургон и прислонившегося к капоту Хосока, копающегося в телефоне.  Хосок поднял на него голову и широко улыбнулся. Смущенно поправил волосы и сказал: — Привет.  Юнги смотрел только на него.  — Привет, — ответил он.