Его Высочество улыбался

      Его Высочество так красиво и так по-доброму улыбался, что он почувствовал, что если бы сейчас был жив, то, наверняка, забыл, как ему дышать. Его Высочество так красиво и по-доброму улыбался, и он не знал, чем же он мог заслужить такую прекрасную улыбку. Его Высочество так красиво и по-доброму улыбался, что он почувствовал, будто его мертвая душа сейчас вознеслась на Небеса. Нет, это было лучше, чем Небеса.       Это было лучшее чувство в мире: знать, что эта улыбка адресована тебе.       Хуа Чэн не смел двигаться, не смел касаться даже кончиков тонких пальцев, рука Его Высочества потянулась к когтистым лапам сама. Одно прикосновение, и он почувствовал, что все его титулы, все, чего он добился за эти восемьсот лет, все это не значило ничего по сравнению с этим нежным, невинным прикосновением.       Его Высочество был так чист и так добр. Доброта всего мира покоилась под его веками, сила всего мира сосредоточилась в его ладонях, а красота всего мира улыбалась с его губ.       Самое ценное сокровище, которое когда-либо было у Хуа Чэна, у потерянной, пустой, злобной и грязной души.       Если бы сердце его билось, сейчас оно бы точно остановилось. Блеск драгоценных камней, звон золотых монет, взгляды изящных красавиц-демониц, доблесть и величие проклятых Небес, все это меркло, все это было совсем неважно.       Единственное, что было важно, это то, что Его Высочество встал ближе, все ещё касаясь его ладони пальцами. Все ещё улыбался. — Что случилось, гэгэ?       И юноша улыбнулся шире, ласково касаясь холодных губ своими.

И весь мир погас вокруг Хуа Чэна, и все, кроме этого прекрасного, сильного жеста было им забыто.

      Он не знал, чем можно было заслужить это. Он не знал, как ему реагировать на это. Он не знал, как же такое могло случиться.       И, осторожно обнимая принца за талию, так, словно тот может рассыпаться в любой момент, ускользнуть, разбиться, он, закрывая глаза, ответил на поцелуй.       Смертельный холод пронизывал всё его существо. Он яростно, бессильно, в ужасе, кошмарно крича, бился об мертвенно-белые пальцы. Ещё немного, и эта тварь сожмет кулак, как только пожелает этого, крохотный огонек будет рассеян и прекратит существовать.

Так страшно.

Так больно.

Так пугающе.

Так хочется умереть.

      Меч, зажатый в руках младенца с помощью его родителей, опасно, ядовито, тошнотворно поблескивает. Черное проклятое лезвие поднимается, чёрное проклятое лезвие опускается, и призрачный огонек молится, чтобы Небеса сжалились, чтобы Небеса поменяли их местами, чтобы на алтаре сейчас лежал он. Он яростно кричит, он яростно бьётся в клетку из пальцев, он слышит человеческие вопли, которые теперь напоминают нечеловеческие возгласы, напоминают крики диких, обезумевших зверей. Он задыхается от ненависти, он задыхается от боли, он задыхается от собственного бессилия, он мечтает только о том, чтобы это закончилось, так больно, так больно, так страшно наблюдать за этим, так хочется прийти на помощь, так мерзко, так ужасно, так хочется умереть.       Он не верил в Небеса, которым молился сейчас, он верил лишь в одно божество, и теперь его бог лежал связанный по рукам и ногам, и меч опасно сверкал рядом с ним, окровавленный, страшный, смертоносный меч. Он верил в свое божество, он был покорен им с самого детства, и он был самым верным его последователем.       Перед его божеством никогда не нужно было склонять колен, но он бы сделал это, если бы тот сказал ему. Его божеству было совсем не важно кто он, откуда он, не важно, насколько он красив или уродлив и какие страшные грехи были за его плечами, но он был готов стать для своего божества самым лучшим, самым сильным, он был готов защитить свое божество ценой собственной жизни, и он сделал это однажды.       Почему же сейчас он так отвратительно, так мерзко бессилен? Почему же сейчас, наблюдая, как меч снова возносится над распростертым телом в белых одеяниях, окрашивающихся в кроваво-красный, он ничего не может сделать?       Ненависть подступала к его горлу, его собственный истошный крик утонул в этой ненависти. Он кричал, кричал, казалось, без передышки, он кричал и бился в цепких лапах безликой твари, и ничего, ничего, ничего не мог сделать. Бесконечная, нескончаемая пытка. Вечные страдания. Он проклял себя. Он проклял их всех. Он сделал это тысячи тысяч раз.       Бессилие накатывало волнами, и с каждым новым ударом меча он чувствовал, как оно становится сильнее. Как оно захлёстывает его, и хотя сейчас у него не было тела, подобного человеческому, он чувствовал, что все его нутро, вся его душа дрожит и ревёт, визжит от боли, будто бесчисленное количество ударов мечом получает он, а не его главное на свете сокровище. Он бы отдал все, чтобы сейчас на оскверненном алтаре был именно он, а не Его Величество. Он бы сделал все, он бы продал свою душу, он бы отдал ее за бесценок, если бы только мог сейчас поменяться с ним местами.       Ненависть накрывала. Ненависть убивала, ненависть пылала в нем, сжигая его самого, и он хотел лишь одного: сжечь это место дотла, сжечь всех тех, кто так бессовестно, вероломно, бесстыдно ломает его божество, причиняет ему боль, которая отзывается в сознании его самого. Никто из них не был достоин касаться его и пальцем.       Ненависть накатывала. Ненависть уничтожала. Он кричал проклятия. Он хотел сжечь их всех. Он хотел сжечь Безликого, хотел выбраться из его рук, он мог лишь кричать, осознавая свою бесполезность, свою беспомощность. Он хотел быть его спасителем, самым верным его последователем, но он не мог ничего, ничего, ничего, он ничего, совсем ничего не мог. Он рыдал, и крики Его Величества сотрясали стены. Убийцы будто скалили зубы, убийцы будто смеялись, убийцы хохотали над святым телом, оскверняя его своими ударами. Ему виделись страшные улыбки, ему слышался безобразный хохот. Множество раз тело Его Высочества было пронзено обсидианово-черным мечом, кровь текла из его рта, кровь била струями из его горла, кровь хлестала из его живота.       Душа, заточенная в бесполезном призрачном огоньке, никогда не боялась крови. Но сейчас ему было так отчаянно страшно.       От белых одеяний ничего не осталось. Все они стали красными. Весь алтарь был этого удушающего цвета, и он ненавидел этот цвет всей душой.       Он ненавидел его. Он ненавидел Безликого. Он ненавидел тех, кто делал это с его божеством.       Он не мог слушать эти отчаянные крики. Он не мог слушать эти крики о помощи, осознавая, что ничего не может сделать.       Он кипел, он горел, был готов сжечь это место дотла.

Чтобы они все сдохли здесь. Чтобы они все здесь сдохли.

      Какой же из него, черт возьми, верный последователь, если сейчас он так беспомощен и бесполезен? Когда всё было плохо, он молился Его Величеству Наследному Принцу.

Кому же ему молиться теперь?

      И кому же мог молиться Его Величество?       Он в отчаянии ударился о ледяную ладонь. Спасите!!! Спасите!!! Спасите!!! Спасите!!! Спасите!!! Спасите!!! Спасите!!! Спасите!!! Спасите!!! Спасите!!! Спасите!!! Спасите!!!

Он молил не о своем спасении.

Больно!!! Больно!!! Больно!!! Больно!!! Больно!!! Больно!!! Больно!!! Больно!!! Больно!!! Больно!!! Больно!!! Больно!!!

И тогда весь мир, казалось, перестал существовать. Сотни обгоревших костей осыпались на пол.

      Он почувствовал, что у него есть руки. Он почувствовал свои ноги. Он почувствовал, что у него есть глаза.       Он почувствовал, что белая тварь больше не сдерживала его. Он только слышал его отвратительный смех. Юноша упал на колени перед алтарем. Юноша сжался, прислонившись безобразным лицом к полу. Юноша рыдал, царапая свою шею и плечи, пока храм захлёстывал огонь.

Обессиленное, оскверненное, обруганное тело его Божества было полностью окрашено в красный.

Белое Бедствие смеялось.

      Его Высочество мягко отстранился и заулыбался снова. Захотелось облизать свои губы, на них осталась сладость их поцелуя.       Его Высочество так красиво и по-доброму улыбался, что Хуа Чэн почувствовал, как дрожат его плечи.       И он улыбнулся ему в ответ, крепче, хотя и все ещё крайне осторожно сжимая его ладонь. — Что такое, Сань Лан? — обеспокоенно спросил его свет, когда увидел, что улыбка вышла печальной. — Вовсе ничего, гэгэ, — заверил он.       Он наклонился, чтобы несколько раз нежно, мягко поцеловать руки Его Высочества.       На нем были красные одежды. Одеяния Его Высочества — белые.

И он улыбался. И на его неприкосновенном теле не было следов крови.

И Белое Бедствие никогда больше не засмеётся.