Машенька

      — Машенька, — я улыбаюсь, зная, что никогда не буду выглядеть достаточно мило, чтобы соответствовать ей, но всё ещё пытаясь. — Привет.       Вот она улыбается очаровательно. У неё широкая, ослепительная улыбка, она маленькая и хрупкая, на ней очень милое платье, всё в кружевах и бантиках, пускай даже чёрное. Она, может, и не от мира сего, зато красивая.       — Здравствуй! — Машенька обнимает меня; у меня есть примерно секунда, чтобы вдохнуть запах чёрных волос, прежде чем я отстранюсь, чувствуя себя слишком неловко. Я не знаю, сколько секунд объятий она предпочла бы. Мне хотелось бы знать. Она говорит что-то про предстоящие уроки и про поход с классом в кино, но я прислушиваюсь не к словам, а к её голосу, тонкому и звенящему.       Мы не виделись два месяца, не переписывались и не звонили друг другу, и за эти два месяца я почти каждый день перечитывала её старые сообщения. Я просто хочу знать, как она провела каникулы. А когда мы пойдём в кино, меня совершенно не интересует.       — Чë у нас щас? — подлетает Достоевский. Он вернулся с летних каникул с фингалом в пол лица, но ему даже идёт: хоть в один нахальный глаз смотреть не нужно.       Машенька долго ищет в ватсапе сообщение и любезно подсказывает:       — Литература в триста первом.       Сдав куртки, почти не опасаясь того, что нам могут вставить за отсутствие сменной обуви, мы — все трое — отправляемся по лестницам и коридорам свежеотремонтированного лицея на третий этаж.

***

«Домой идти не хочется. Не хочется вообще. Несу домой сегодня я с оценками дневник.» (Не читать, а петь, и обязательно на мотив «влесуродиласьëлочк’и»)       Господи, только бы Эва не спалила. Ей ведь тоже оценки сегодня проставили, собственно, как и всему лицею, только бы они и у неё тоже были хуже некуда…       Правда, если Арсений Сергеевич написал в беседу родителей, молчание Эвы не поможет. Всё равно будут слëзы матери, причитания бабушки и ремень отца — стандартная схема по выбиванию из нас чувства вины, которая с сестрёнкой до сих пор работает, а со мной уже пару лет не работает вообще. Я просто злюсь. И плачу. Иногда.       — Ну это же частный лицей, мы платим немаленькие деньги за ваше образование, как можно настолько не думать о родителях?       А я просила? Отличия между школой и лицеем есть, и они следующие: в лицее форма — шотландка или клетчатые штаны и рубашка, хотя на это все забивают классу к восьмому; в лицее еда без тараканов (спасибо); в лицее бьют. Ну, то есть как бьют… Наказывают. Правда, меня не наказывали: я скучный человек, который ненавидит опаздывать, к тому же, у меня нет друзей, с которыми можно было бы нарываться на такого рода приключения. Собственно, я общаюсь только с Машенькой. И — по необходимости — с Сашенькой. Достоевским.       В этот раз мне везёт. Арсений Сергеевич, скорее всего, забывает прислать уведомление, а у Эвы пока выходят две двойки в четверти, и я могу спать спокойно. На спине.

***

      Арсения Сергеевича, кажется, никто никогда не называл иначе как «Арсений Сергеевич». Он у нас из всех учителей единственный счастливчик. В отличие от Дмитрия Анатольевича, которого все ласково зовут Митей, Натальи Вадимовны, которая быстро стала просто «Кузей», в отличие от «ГэВэ» и Юрочки. А ещё, Арсений Сергеевич — наша классуха. И это хорошо.       Но сейчас только октябрь, а у него уже нет сил, осталась только усталость и раздражение. Ему дали два класса на руководство и увеличили количество уроков, забыв увеличить зарплату, насколько я знаю.       Когда Машенька, у которой от усердной учëбы по ночам уже круги под глазами, дремлет на уроке и не может ответить на простой вопрос про ëбаных древлян…       — Мария, — хмурится Арсений Сергеевич. Но в кабинете нет Марии, есть только наша милая, хорошая и сейчас немного рассеянная Машенька. — Прекрати это, ты хочешь в кабинет?       — Простите, — вздыхает она, уткнувшись в тетрадь. — Не хочу.       У неё очень усталый голос. То есть, он и обычно серьёзный и спокойный, но сегодня…       Когда Машенька засыпает снова, я пытаюсь растолкать её и, объясняя, что мы делаем, какой сейчас урок и год, попадаюсь на глаза учителю.       — Нет, вы все-таки хотите в кабинет, — вздыхает Арсений Сергеевич, и я замираю и знаю, что Машенька замерла тоже, потому что там мы ещё не оказывались. Она — потому что вела себя хорошо, я — потому что не вела себя слишком плохо. — Идите, обе. Не заблудитесь только, я узнаю.       Любимые одноклассники даже не пытаются скрыть смех, вызванный искрометной шуткой учителя и нашим неловким положением. Мы молча встаём и выходим из класса.       — Прости, — вздыхает Машенька, когда мы медленно спускаемся по лестнице, держась за руки, как милые подружки.       Я смотрю на большие золотые цифры «222» — это номер нужного нам кабинета — и могу сказать только:       — Взаимно.

***

      Для того, чтобы постучаться в кабинет, мы сначала полторы минуты играем в камень и ножницы с бумагой, а потом решаем стучать вместе, но наши руки синхронно застывают в сантиметре от двери. Наверное, мы просто стояли бы так до конца дня, если бы дверь не открылась сама.       Из кабинета выходит белокурая девочка, наверное, лет двенадцати, вся встрëпанная и заплаканная, беззастенчиво потирая зад.       — А вы чего стоите? — раздаëтся женский голос. Дверь открывается шире. На пороге стоит молодая женщина. На женщине чёрный брючный костюм.       — Привет, Вася, — вздыхает Машенька, а мне остаётся только вздёрнуть бровь. Я никогда в жизни не видела эту женщину.       Повинуясь небрежному жесту, мы заходим в кабинет, и дверь за нами тут же запирается на ключ.       Господи, как же тут холодно… Или это моя нервная дрожь?       Мне больно? Нет ещё.       Мне страшно? Пожалуй, да. Не знаю, как за годы средней школы я умудрилась ни разу ещё не оказываться в этом месте, но оказаться очень неприятно.       — Василиса Эдуардовна, кстати, — замечает женщина. — Мы не дома.       — Ты мне ролевую игру предлагаешь? — улыбается Машенька и, вероятно, заметив мой взгляд, поясняет: — Вася… Эдуардовна моя сводная сестра. Учится на последнем курсе педагогического, а тут подрабатывает избиением младенцев.       — Так и есть. Мне вас избить, младенцы?       — Ну, да. Мы на уроке говорили. А я ещё и спала, получается.       Меня всегда удивляет то, насколько улыбчива и спокойна Машенька, вне зависимости от обстоятельств. И я, стараясь отвлечься, обращаю внимание на то, как они с Васей похожи: то же спокойное выражение бледного лица, невысокий рост, чёрные волосы и глаза.       — Физкультура есть сегодня?       — Как раз следующая.       — Поняла, тогда напишу-ка я вам для начала освобождения.       Василиса Эдуардовна определённо приятный человек.       — …Жемайлову Марию и… Как тебя зовут, прелесть?       Прелесть.       — Королёва Варвара.       — Фамилия супер. От уроков физкультуры... Так. Юбки вверх, всё остальное вниз.       Ебать неожиданно. Меня как будто из хорошего сна выдернули, пришлось в срочном порядке вспоминать, что я здесь за поркой, а не за комфортом. Ещё и по голой заднице. Интересный экспириенс, потому что отец уже лет пять так не делает.       — Даже так? — тяжело вздыхает Машенька.       — Конечно.       Я быстро поднимаю юбку, не желая затягивать с этим и дальше, наклоняюсь по требованию безжалостной Васи Эдуардовны и получаю первую в своей жизни школьную порку.       Мне страшно? Нет. Уже нет.       Мне больно? Ещё как. Большое спасибо родителям, на деньги которых был куплен этот прекрасный тонкий ремень.       Мы обе стараемся не двигаться особо, но Машенька плачет молча, а я под конец срываю голос.       Ëбаный лицей, блять. И ëбаные законы, которые только в лицеях работают. Счастливчики мои приятели из триста сорок второй, они хоть с синими задницами с уроков не возвращаются.

***

      Морской класс официально лучший класс в лицее. Неважно, что у них дети лет с десяти всё об оружии знают, а благодаря учителям ещё и любят. И что наказывают их в два раза строже тоже неважно. Главное, что с ними не соскучишься. Меня с ними Машенька познакомила, и теперь мы бываем у них чуть ли не каждую перемену: лежим на партах, слушаем инстасамку и про флот. В амонг ас иногда играем. А иногда в морской boy.       Целуемся мы там же: кто-то из парней, видимо, из солидарности к моим стараниям, взял её на слабо. И когда мы делаем это в первый раз, я понимаю, что ещё очень долго не смогу остановиться.

***

      Сперва я держу её куртку, затем дверь, потом помогаю с сумками — в общем, веду себя как джентльмен. Я смешно шучу. Несколько дней подряд в моих шутках не фигурирует смерть. И, кажется, это работает, потому как Машенька предлагает мне прогуляться вечером.       Мы встречаемся у школы в 18:00. Дома нужно быть до девяти, но я уже знаю, что так не получится: три часа в её обществе — это лучше, чем ничего, а всё-таки слишком мало.       — Чем займёмся? — спрашивает она, протягивая мне одолженный томик Сильмариллиона.       Я задумываюсь, серьёзно и надолго, и наконец спрашиваю:       — Ты когда-нибудь пробовала мешать водку с колой, а потом кататься на скейте под индастриал?

***

      Мои коленки под тонкими чёрными колготками все обклеены пластырем. «Хеллоу Кити» на этом пластыре, конечно, никто не разглядит (обидно!), но никто не разглядит и ранки, всё ещё кровоточащие после вчерашнего. Отлично.       И тем не менее, находится человечек, который на большой перемене подходит вплотную и декламирует:       — А закат был ал. Был ал, как коленочки…       — Шёл бы в хуй, Достоевский, — вздыхаю, — я напилась и упала со скейта. И простояла полчаса на блядском горохе.       Человечек уходит, больше впечатлённый не этим заявлением, а укоризненным взглядом Машеньки.

***

      Когда тебе не на чем сосредоточиться, кроме боли, твоё сознание начинает уводить тебя подальше — в мысли о чём угодно другом. Иногда это воспоминания, иногда картинки обалденного будущего в большом доме где-нибудь на Гавайях. Чаще воспоминания. Чаще хорошие. Надолго это, правда, не помогает, но зачастую выигрывает пару минут без слëз.       На этот раз воспоминания не сработали, как бы я не пыталась их включить. Думается только о боли в коленях. Вообще ничего удивительного, кстати; если вдруг вас поставят разбитыми коленями на горох, ожидайте, что не думать об этом не получится.       В родительской комнате Эва играет на фортепиано — скилл, постичь который мне так и не удалось. Родители на кухне смотрят телевизор.       Я сжимаю руки в кулаки и принимаюсь на память пересказывать «сифилис» Маяковского.       «На палубе 700 человек людей, остальные — негры.»       Ничто так не поднимает настроение.

***

      Отец Машеньки — серьёзный человек родом из Средней Азии, благодаря которому она умеет стрелять из винтовки, очень хорошо учится и обладает нешуточной стрессоустойчивостью. Он стоит в проёме, прислонившись к плечом к дверному косяку, скрестив на груди руки, и смотрит на нас обеих внимательно.       Пиздец.       — Совет вам да любовь, — говорит он, и мы обе нервно улыбаемся. — И добрый вечер.       — Здрасьте…       Кажется, мы целовались довольно долго, прежде чем вообще его заметили. Но проблема не в этом. Проблема в бокалах. Проблема — коньяк.       И пачка сигарет на полу, конечно, тоже.       — И давно вы áлкоголем балуетесь?       Машенька молчит, и я молчу. А что говорить? Давно. Уже четыре месяца, получается. По выходным. И иногда по не выходным. Но кто из нас скажет это вслух?       Эдуард Бейшенович, конечно, делает правильные выводы из молчания.       — Варвара, — вздыхает он так, будто ожидал от меня лучшего. — Родители твои в курсе?       Соврать легче лёгкого, с моими родителями он всё равно не знаком, но…       — Не-а.       Я внимательно смотрю на свой розовый маникюр, а Машенька внимательно смотрит на меня. Кажется, она думает, не сошла ли я с ума.       — Тогда у нас есть два варианта развития событий. Либо дай мне их телефон…       — Не-а, — говорю это очень быстро и максимально убедительно, давая понять, что меня устроит абсолютно любой расклад, кроме этого.       Отец убьёт меня. Точно убьёт.       — Я тебя понял. Мария, иди сюда.       Машенька поднимается с пола, на котором мы так прекрасно провели последние два часа. Её отцу даже не нужно говорить что-то, чтобы она заголилась и перегнулась через спинку стула. Собственно, моему обычно тоже не приходится.       — Я тебя предупреждал насчёт алкоголя и курения?       — Предупреждал…       — И ты обещала мне близко к этому всему не подходить, так?       — Ага.       — А итог, как обычно, порка. Получите, распишитесь.       Должна сказать, несмотря на все сердитые реплики её отца, Машеньку даже не убили, хотя досталось ей сильно — сильнее, чем от Васи раза этак в два. И снова я не слышала от неё ни единого звука, но очень отчётливо видела дорожки слëз на её щеках. Не знаю, как это у неё получается.       — Свободна, — бросает Эдуард Бейшенович, шлëпнув дочь по исполосованной ягодице, и только тогда Машенька позволяет себе расплакаться, пряча лицо у него на груди. Он-то не возражает, а я не знаю, куда себя деть… Пока не слышу: — Варвара, сюда же.       Я редко начинаю плакать ещё до первого удара, но это именно такой случай.

***

      Коньяк и сигареты конфискованы. Свет выключен. Мы с Машенькой лежим на кровати её родителей, которую великодушно уступил Эдуард Бейшенович, обе на животах и обе — потирая задницы.       — Кайфанула? — спрашивает она, и я еле удерживаюсь от истерического смеха. Да кайфанула, конечно. — Ладно, прости… Он не должен был приехать сегодня.       — Вот он пускай и извиняется, — я прерываю её поцелуем.       Я по-прежнему не знаю историю, не хожу на внеурочку, не пишу стенгазету на день учителя, еле-еле вытягиваю геометрию на тройку… Но, по крайней мере, в создании романтической обстановки я мастер.