Дверь

Знаете ли вы, что такое любить? Что такое находиться на грани сумасшествия от странной, ноющей в груди тоски, которую не унять ничем? Знакома ли вам всеобъемлющая злость, которая копится внутри и не может найти выход? Знакомо ли вам, что значит скучать так, что тело работает отдельно от мозга, совершая странные поступки? Тэхёну, кажется, это знакомо. А ведь он уже не в первый раз плетётся домой пьяный. Нет, не то чтобы он прям злоупотреблял алкоголем, отнюдь нет. Он вообще мальчик достаточно воспитанный, спокойный, тихий и застенчивый, он даже пиво не любит и почти не пьёт — не в его характере и вкусах. Обычно это не больше пары бокалов белого сухого, желательно выдержанного французского, или может быть и Порто, такое, которое остаётся приятным шлейфом на языке и немного вяжет гортань. Да и то скорее для эстетического удовольствия, самого ритуала распития вина: пригубливать из высокого узкого бокала, чуть охлаждённого, покручивать за ножку, рассматривать искажённое отражение помещения — и чтобы до лёгкого головокружения, но никогда для того, чтобы напиться и уйти в полный астрал. Но в последнее время… с ним это происходит печально часто. Не сказать, что он рад, напротив — скорее злится и ненавидит себя за слабость, но оно выходит совершенно непроизвольно. Он просто возвращается домой после дел в агентстве или после бессонной ночи в студии за синтезатором, в угол прихожей кидает сумку, в которой, кажется, даже почти ничего не носит, кроме стопки бумаг, набросков песен и мыслей, какого-то журнала, кошелька и обёртки от шоколадки. Он скидывает кроссовки, обнимает свой ненаглядный пушистый комочек счастья, теребя его длинную шёрстку, а затем падает на огромный диван. Листает ленту новостей, многочисленные отметки от фанатов — так, ради интереса, — кидает пару ответов, что хорошо поужинал и собирается спать, узнаёт, что нового у друзей и коллег, с которыми он не виделся словно не пару дней, а вечность назад, принимает контрастный душ, чтобы взбодриться и смыть сомнения, ставит пластинку из репертура Джона Колтрейна, немного танцует по квартире, валится на пол у дивана, а потом в голове в один момент что-то щёлкает, он подрывается, собирается и идёт в бар. И так происходит уже, наверное, шестой раз за последний месяц и всегда по одному и тому же сценарию. Это какое-то наваждение, которое заставляет идти. Он всегда таким был: порывистым, самую малость ветреным, несдержанным, придурковатым, взбалмошным, лёгким на подъём, горячим кровью. Ему всего двадцать шесть, а разве это не самый рассвет? Ну, по крайней мере, о закате лет говорить рано. Каждый раз разный бар: первые два были около дома — потому что неохота далеко идти, да и его там уже знали — хорошие солидные заведения, сидя за столиком в которых вместо вина он заказывал марсалу или если хотел покрепче, то граппу, и чинно попивал, отвлекаясь книгой или чем-то ещё. Следующие разы это были два модных бара близ Мёндона. Они скорее тоже походили на рестораны, но более скромные и с совершенно другим контингентом, не таким привередливым и надменным. В один из таких дней с ним даже ходили Чимин и Намджун. Тогда они ударились в ностальгический вечер, вспоминая свою лихую юность, делёжку одной комнаты и ужасный запах сгоревшего рамена. — Бля, Тэ, а ты помнишь, как здание обесточил, воткнув в тройник двойник и два чайника? Я думал, нас тогда повесят на этих проводах. Но это было самое смешное в моей жизни. Ты такой дебил, — восторженно восклицал Чимин, отпивая из своего бокала. — Кажется, я никогда не видел Хосока таким злым, как в тот момент. У него аж глаза кровью налились. Даже когда я на сцене лажаю, он не так орёт. Думал, он меня на месте придушит, — смеялся Тэхён, закрывая рот рукой. — Ага, ещё Джин, блять, который два часа как полный еблан ржал, хлопая в ладоши, — протягивал Намджун, откидываясь на спинку высокого барного стула. — Вот ты глаза закатываешь, придурок, а сам скучаешь, пока он там где-то в ЛА по пляжам гуляет. И вообще, если бы он был тут, — обращаясь к Намджуну и тыкая в него пальцем, высказал Тэхён, — вас двоих как всегда полбара бы ненавидело за лошадиный гогот. Ну или мы бы не сидели тут, как три унылых лоха, а залезли бы на крышу его дома и бухие читали бы диалог из Бесславных ублюдков по ролям. «Скажи ауфедерзейн своим нацистским яйцам», — процитировал Ким и рассмеялся. И тогда Тэхён впервые почувствовал, что, оказывается, как никогда скучает по всему этому. Группа поистине изменила его навсегда, подарив друзей, огромный опыт, себя самого, потому что да, тогда он открыл и нашёл в самом себе что-то новое, словно отперев дальнюю потайную дверь, ведущую к огромному кладу. Ну и, несомненно, это стало открытием его карьеры, которой он хотел и посвятил всего себя. Его страсть — музыка. Она всегда с ним, даже просто двигаясь в другой конец города, стоя на светофоре в своей машине, он настукивает по приборной панели пальцами очередную мелодию, что родилась у него в голове, обещая себе записать её, как только доберётся до студии. Он обещал себе, что постарается, что наконец-то создаст наполненный личный и откровенный альбом, в котором откроет миру все свои чувства, расскажет о разбитом сердце, радостях и страстях, да и просто о себе, своём сокровенном, переложенном на клавиши фортепиано или звучание саксофона. Он попробует себя в джазе, попробует стать собой, показать то, что так долго не мог, поделится с миром своей очарованностью и влюблённостью. И всё это с ним сделала группа. Коллектив, который, если не быть голословным, по его собственному, да и не только его, мнению, подарил ему жизнь. А ещё, конечно же, группа подарила ему любовь, настоящую, сильную… Но об этом, пожалуй, позже. И, сидя там, они смеялись, ностальгируя, подшучивали друг над другом, а он чувствовал, как на глаза наваливается густая пелена слёз. Он научился плакать, выпускать свои настоящие эмоции, не стесняясь кого-то, ведь… это так важно — уметь чувствовать, не правда ли? И он превосходит в этом многих: в своей искренности, во всём, что говорит и делает, не боясь показаться чувствительным идиотом. А иногда он и впрямь полный идиот. Однако в этот вечер его каким-то образом занесло совсем в другой район, в до боли знакомый маленький, скорее захолустный, бар. Помещение на пару столов, неоновая вывеска, дым от сигарет — и это несмотря на запрет курить внутри заведения, — и продаётся здесь только алкоголь, никаких закусок, изысков и прочего. Ему ничего не остаётся. Тэхён заказывает пару бокалов виски, от которого отнюдь не в восторге, но не пить же ему пиво, верно? Один человек в его жизни пытался воспитать в нём любовь к этому благородному напитку, но он лишь плевался и отмахивался каждый раз. Сегодня он был один, и ему так хотелось. Порой общество людей очень угнетает и тяготит, а вокруг него всегда кто-то есть. Сотни и тысячи знакомых и коллег, просто потому что работа, долг обязывает, а ещё он сам такой — позитивный, открытый, располагающий к себе, легко заводящий новые знакомства и открывающийся людям. И ему часто это нравится — быть среди людей, событий, но не сейчас. Наверное, часа два он сидит за барной стойкой, выпивая и перекидываясь фразой-другой с улыбчивым барменом, и то заглядывает в телефон, словно чего-то ждёт, то периодически погружается в какие-то свои потаённые мысли, недовольно фыркая или покачивая головой. Наверное, люди со стороны хотели бы его пожалеть. Но жалость не для Тэхёна и не про Тэхёна точно. Ближе к началу первого ночи он уже изрядно пьян. Сильно пьян. На самом деле ему много не надо, он не алкоголик со стажем, да и на первый взгляд хрупкое тело не то чтобы отлично переносит атаки этиловым спиртом. Поэтому, выйдя из заведения — это после всего лишь трёх или четырёх, честно, он не помнит, бокалов виски, — он замечает, что яркие огоньки ночного Сеула медленно сливаются в одну линию, а вывески многочисленных магазинчиков на стенах зданий превращаются в странные рисунки, не имеющие смысла. Он просто хочет добраться до дома, упасть в кровать, обнять маленького принца его сердца и уснуть, перебирая его пушистый мех. Это кажется лучшим завершением вечера, лучшим, что может быть в данный момент. Вызывать такси не хотелось, и он поддался желанию просто пройтись по ночным улицам, ощутить запахи любимого города, немного освежиться и прийти в себя. Да и идти ведь не очень-то далеко — в соседний район. Это займёт, ну, может быть, полчаса пути. Не торопясь пройти по пустым дорогам, заткнув уши музыкой, какой-нибудь блюз, любимые духовые, и сбить с глаз спесь алкоголя — сейчас он тяжело стоял на ногах. Блуждая по городу, пошатываясь, он всё-таки добирается до дома, прилагая все усилия, словно забираясь на Эверест, ползёт по лестнице, пока не видит знакомую дверь. Шарит по брюкам, похлопывая себя по карманам со всех сторон, пока не находит ключи, подносит к двери дрожащей рукой. С пятого или шестого раза Тэхён всё-таки попадает в заветную замочную скважину, пытаясь провернуть, но ничего не выходит. Неужели он настолько пьян, что не способен даже дверь открыть? Он вытаскивает ключ, смотрит на него несколько минут, пытаясь понять, тот ли это вообще. Вроде тот. Херня какая-то. Вставляет обратно, дёргая и тихо матерясь. — Блять, ты издеваешься? Давай, твою мать, — он нажимает на ключ, крутя его из стороны в сторону, рискуя обломать прямо внутри, то толкая, то дёргая на себя ручку, пока наконец-то дверь не поддаётся. Тэхён опускает голову и прикрывает глаза, блаженно выдыхая. Ну слава богу, не хватало ещё ремонтников среди ночи ждать час, свернувшись калачиком около двери на полу. Он толкает приоткрышуюся дверь рукой, приподнимая ресницы и фокусируя взгляд на пороге собственной квартиры. Но вместо паркета вдруг видит пару обнажённых лодыжек. Чего? Какого хуя? Он ведёт взглядом выше, пытаясь поймать баланс в своём плывущем состоянии, когда зрение почти отказывается слушаться мозг. Босые лодыжки. Над ними — упругие голени. Острые и округлые колени, подтянутые и красивые бёдра. Чёрные облегающие боксеры. Внушительная выпуклость на них. Чуть светлая кожа, перетекающая в более загорелую. Маленькая полоска едва заметных волос, выглядывающая из-под резинки и редеющая к пупку. Идеальная косая линия мышц на подтянутом торсе. Несколько идеальных кубиков и родинка на ребре, медленно бегущая за его взглядом. Он сначала даже не понимает, правда ли это она или это тёмные пятна на роговице его глаза оставляют такое впечатление. Идеальные розовато-багровые соски, чуть вздёрнутые. Округлая грудь. Чужие острые плечи с вычерченными, словно по линейке, ключицами. Руки и, блять, татуировки. Куча татуировок. Напряжённая шея и мягкий подбородок. Приоткрытые губы. И ещё одна чёртова родинка под ними. Припухлые розоватые губы и кончик языка, который смачивает их. Выше и выше, медленно, пытаясь понять, что он сейчас видит перед своими глазами. Нос, идеально ровный, округлый нос. Большая ладонь и красивые длинные пальцы с двумя массивными серебряными кольцами, потирающие костяшками глаз, и ещё, мать его, сколько можно, татуировки. Глаза. Тёмнющие. Шоколадно-карие глаза, впивающиеся недоумевающим взглядом в его лицо. Негустые брови. Похожие на две тёмные упитанные гусеницы, ползущие друг к другу, — думает про себя и сдерживается, чтобы не разверзнуться смехом, Тэхён. Торчащие в полнейшем беспорядке, блестящие и тёмные, почти чёрные в этом свете, волосы, спадающие на лоб, виски и глаза. Это может быть только один человек. Он достаточно хорошо знает каждый участок его тела, чтобы опрометчиво подумать, что это кто-то другой. Да что уж там, ещё на лодыжках он сразу понял, кто это, но пьяный воспалённый мозг не давал ему поверить, заставляя скользить вверх и наконец-то убедиться, что это не алкогольный делирий, который внезапно решил его посетить, и не фантазия, выскочившая как гнойник на его подсознании. Хах, чего врать, он даже по грёбаным пальцам на ногах сразу всё понял. — Ты… — он запинается. Язык опух и прилипает к нёбу, говорить более-менее разборчиво сейчас кажется едва преодолимой задачей, — ты… какого хуя делаешь в моей квартире? От возмущённого смешка грудь, на которую опускает взгляд Тэхён, содрогается, рука сползает по талии, задерживаясь на бедре. Сердится. — На минуточку, это моя квартира, — тихий и немного ошеломлённый голос звучит из глубины квартиры. — Твою мать, какого? Я не… я не настолько дебил, чтобы перепутать! — возмущённо восклицает Тэхён, пытаясь вытащить надоедливый ключ из замка, как он уже понял, чужой квартиры. — Тэ, ты что, ты пьяный что ли? — голос всё такой же тихий, но на этот раз как будто более удивлённый, он чуть непривычно, или привычно для Тэхёна, низкий, похрипывающий после сна. Ведь на дворе почти час ночи, наверняка его вынужденный собеседник спал, учитывая то, что он открыл дверь практически обнажённый. — Да, и хули? Тебе-то какая разница? — он засовывает связку в тот же карман, в котором недавно её нашёл. Неужели пьяная голова и дурные ноги на каком-то автомате привели его именно сюда, к нему? Он пытался забыть эту дорогу, но, видно, даже в бессознательном состоянии его организм привёл его именно сюда. Ни куда-то ещё, ни к себе домой, ни к друзьям или на порог другого бара, а именно к нему. Чонгук. Чон Чонгук. Человек, с которым так много связано в его жизни. Человек, мысли о котором занимают двадцать три из двадцати четырёх часов в сутки. Человек, который изменил для него целый мир, а потом этот же мир и расхуярил вдребезги. Он стал тем, кого хочется, но не получается ненавидеть. Просто потому что это именно он. Чонгук просто позвал его к себе, оценить его наработки, подсказать, может быть, скорректировать звучание. Но вместо работы они выпивали, болтали и смеялись уже несколько часов, как и положено давним друзьям. Тэхён всегда говорил, что по каким-то причинам из всех участников именно с Чонгуком чувствует особую связь, небывалое взаимопонимание. Они будто восхищались друг другом всегда. И возможность сблизиться резво маячила перед глазами. — Сейчас, подожди, у меня где-то валялся черновик другой песни, она мне кажется крутой, но я пока боюсь кому-то её показывать, а тем более нести в агентство. Она какая-то личная. А ещё… Ещё… Я бы очень хотел снять на неё клип! В нём будут двое — я и кто-то ещё. Он бы так круто выглядел. Там такие эмоциональные и красивые сцены должны быть, и я очень хотел бы их отыграть, но не знаю, получится ли у меня и как её воспримут, — Чонгук подскочил с места, раскидывая и роняя на пол кипу бумаг, вытащил из-под коробок от еды несколько набросков, сделанных хаотично и кривым почерком. — Хочешь, я могу попробовать отрепетировать их с тобой? Ну, на случай, если компания одобрит и песню, и клип? — воодушевился тогда Тэхён, вставая с места, подходя и выхватывая из его рук импровизированный «сценарий». — Давай рандомную сцену, — открыл где-то в центре. — Ну… Давай, чего нет. С кем ещё, как не с тобой, хён? Попрактикуемся, а то не хочу потом в кадре выглядеть, как идиот, — усмехнулся и облокотился бёдрами о край стола Чонгук. — Я все свои действия знаю, мой же сценарий, так что начинай вот отсюда, — он ткнул пальцем на нужную строчку. — Это же сцена c ссорой и поцелуем, — вскинул брови Тэхён, тонко и немного удивлённо улыбаясь, бегло пробегаясь глазами по тексту. — Ай, не ссы, хён, без поцелуев! Это будет «театральная» вставка ближе к концу, она короткая и в ней важен диалог, показывающий эмоции типа влюблённых. Диалог и правда был достаточно недлинный, но они минут двадцать постоянно прерывались, пытаясь успокоить дикий ржач и чуть серьёзнее смотреть друг другу в глаза, постоянно срывались на гогот в самый ответственный момент. Сосредоточиться было сложно, небольшое количество алкоголя в крови не давало избавиться от игривого настроения, то и дело перебивая их на дебильные шуточки, подталкивания друг друга. — Господи, ты идиот, никогда не отыграешь это в кадре, если будешь в ответственный момент смеяться. Тебе потом режиссёр и компания за срыв съёмочного дня так напинают по яйцам, что сестра по пятой линии почувствует. — Хорошо, давай хоть раз за вечер соберёмся, в этом нет ничего сложного, выдохнем. Сейчас я поменяю музыку на какую-нибудь более романтичную, а то под это не сосредоточиться, — Чонгук дёрнулся к компьютеру, пощёлкал пару раз по своему плейлисту и включил то, что по его мнению больше всего подходило. И на этот раз, как ни странно, всё получилось, и если бы кто-то видел их в тот момент со стороны, не поверил бы в то, что они просто читают по ролям какой-то криво написанный Чонгуком текст. — … и если любить тебя может только псих — значит, я буду сумасшедшим, — произнёс последнюю фразу Чонгук, серьёзно смотря в глаза напротив, захлопнул сценарий. — Кажется, не всё у меня так плох… — он не успел договорить в тот момент, потому что у Тэхёна какой-то переключатель сработал, какое-то забрало в голове, отвечающее за здравый смысл, упало. Он сделал шаг вперёд, выбивая из рук листы, привставая на цыпочки и касаясь чужих губ, ухватился цепкими пальцами за талию. Чонгук подавился воздухом от шока на несколько мгновений, а потом, не задумываясь, просто опустил ладони ему на спину, оглаживая по лопаткам, и ответил на поцелуй. Не нежный и невинный, а какой-то жадный, страстный и влажный, тут же чувствуя чужой язык у себя на губах и во рту, ладони, поднимающиеся к его лицу и быстро зарывающиеся в его растрёпанные волосы. Они просто целовались минута за минутой, десять, пока музыка совсем не затихла, как будто бы намекая, что им пора завязывать. — Ты же говорил, без поцелуев, — Чон уткнулся лбом в лоб напротив, смешливо фыркая себе под нос. — Кажется, я соврал, — самодовольно хмыкнул Тэхён и поднял глаза. А потом всё происходило словно бы само по себе: ещё один поцелуй, затем ещё несколько, перевёрнутый журнальный столик, разбитая бутылка вина, разлитое по ковру пиво, смятый плед на диване, сброшенная часть одежды, упавшая на пол подушка, несколько укусов, смех, визги, а там и тяжёлое дыхание, руки: одна блуждающая по тонкой ткани нижнего белья, вторая нагло забравшаяся под неё, и стоны, и выгибающаяся спина, быстрый темп, два оргазма почти друг за другом и снова смех. Нет, они не переспали в первую ночь. Всего лишь несколько почти невинных манипуляций руками, если это вообще можно так назвать. Ничего особенного. На утро они даже не чувствовали неловкости между собой, только лёгкое похмелье. Что, не могут друзья и коллеги подрочить друг другу по пьяни? Так они оправдывались друг перед другом, смеясь, попивая кофе и приводя в порядок хаос в квартире. Ну, а во что всё перетекло дальше, после нескольких лет бок о бок почти каждый божий день, и теперь без возможности забыть, что произошло в тот вечер, догадаться несложно. Когда у вас по пятнадцать часов работа, съёмки, записи, перелёты. Ужин после долгого дня на двоих или в компании. Ночные и утренние переписки. Звонки среди ночи, а иногда и «я сейчас приеду» вместе с саркастическим «чего-то давно не виделись». Совсем не сложно догадаться, что обычными коллегами они не были, да и друзьями тоже, потому что это стало гораздо бо́льшим. Они просто влюбились, откровенно и надёжно, да и, наверное, с самой первой минуты знакомства, просто долго не осознавая этого. А песню и клип компания так и не одобрила. Им не нужно, чтобы айдол признавался на экране кому-то в любви, а тем более целовал. Нонсенс. Любовь только для фанатов. — Мне-то лично никакой, но я немного удивлён. Заскучал по мне внезапно? — на этот раз Чонгук звучит более насмешливо. — Ой, отвали, ради бога. Был неподалёку и выпивший, походу, зашёл в знакомый дом. Ты тут вообще ни причём. Бывай, — бросает Тэхён и разворачивается, чтобы уйти. Точнее, убежать побыстрее, потому что Чонгук последний, кого он вообще хотел видеть. Или первый и единственный, но это не имеет никакого значения. Он чувствует себя полным придурком, понимая, что его тело знает больше него и совершенно неосознанно тянет его туда, где он, наверное, на самом деле хотел бы быть. Но его там не ждали, он там не нужен. Он пытается убедить себя в том, что они больше никто друг другу. Всего лишь коллеги, такие себе друзья, и всё, не более. — Собираешься в таком виде шататься по городу? — догоняет его голос из двери. — В каком, блять, виде? Я хуёво выгляжу по-твоему? — Тэхён останавливается, разворачиваясь, одёргивает весеннее пальто на своих плечах будто бы в попытке отряхнуться, поправляет волосы, разводит руками, как бы презентуя себя, и кланяется, неуклюже, почти на грани падения лицом в кафельный пол, после чего кидает злобный сверлящий взгляд в сторону почти полностью обнажённого парня в дверях. — Боже, ты такой забавный, — давится смешком Чонгук, поднося ладонь к губам. — Смейся сколько хочешь, мне поебать, — морщится, сдвигая брови к переносице, отмахивается, словно надоедливое насекомое кружит вокруг его лица, и отступает. — Тебе настолько поебать, что ты припёрся ко мне под дверь в час ночи? — парирует голос, и это срабатывает как вызов. Тэхён уже был готов уйти. Он правда был готов. Им нечего обсуждать, они давно всё порешали между собой, но как для быка красная тряпка тореадора, так для него каждый его выпад, любая возможность уколоть срывает все цепи в голове. — Больно остроумный проснулся? — он кидается обратно к двери, останавливаясь на пороге, но не переступая его, вскидывает голову и упирается гневным взглядом в лицо напротив. — Даже если так, то что? — усмехается Чонгук, словно разъярённый и тяжело дышащий Тэхён перед ним вызывает только смех и негодование, но никак не реальную угрозу. — Что ты сделаешь? В рожу мне дашь? — Очень бы хотелось. Сбить эту приторную улыбку с твоего слащавого лица, — его ноздри раздуваются, скулы сжимаются, обнажая желваки, он стискивает руки в кулаки, чувствуя, как они зудят. — Это, как ты сказал, слащавое лицо тебя сюда привело. Или скажешь, не так? — Не так. Ты слишком самонадеянный, если думаешь, что я оказался тут из-за тебя, — он готов поклясться, что сейчас кровь в жилах закипит. — Тэхён, ты буквально стоишь у дверей моей квартиры, — настаивает Чон и чуть устало смотрит перед собой. — Ой, извините! Ноги моей здесь больше не будет, — Тэхён делает шаг назад, очередной раз порываясь наконец-то уйти, просто выйти и выдохнуть, пока не сорвало крышу и не накрыло волной ярости. Для него это не свойственно — вот так злиться, повышать голос, он привык кричать от восторга, радости или смеха, а не от агрессии, что вспыхивает под кожей. — Где-то я уже это слышал, — потирая ладонью шею, подозрительно произносит Чонгук и, пожав плечами, зевает. — Ты пиздаболом меня назвать хочешь, или чего? За тобой всегда должно быть последнее слово? — всё-таки зажигается Тэхён, переходя на повышенный тон и размахивая руками. На самом деле он не такой грубый, резкий, Тэхён далеко не хам и никогда не позволяет себе так разговаривать, даже когда думает, что ненавидит кого-то всем сердцем. Но сейчас другой случай. Он долго копит в себе все эти странные чувства, обиды, злости, недопонимания, обрывки фраз, отстукивающих определённый ритм в затылке. Долго пытается терпеть и ничего не говорить, пока это, как маленький комок снега, небрежно брошенный с вершины горы, не набирает обороты, разрастаясь до размеров лавины, и не сметает всё на своём пути. Будь он трезвый, ничего бы не сказал, десять раз бы подумал, но разве пьяное тело имеет страхи и может контролировать слова, особенно, когда они впервые вылетают так легко? — Блять, ты можешь не орать на весь подъезд и не будить моих соседей? — поджимает губы и сдвигает брови к переносице Чон, начиная раздражаться. До этого момента его это лишь забавляло, ведь пьяный и раздражённый Тэхён всегда вызывал только умиление, как неуклюжий медвежонок. Чонгук был полностью согласен с тем животным, с каким Тэхёна сравнивают фанаты. Лучше описать не получится. — Мне ебать на твоих соседей и то, что они подумают, не мне с ними жить. Тебе разбираться с этим дерьмом, — усмехается Ким, живо жестикулируя, вскидывая плечи и округляя глаза. — Зайди в квартиру, — голос становится более жёстким, когда Чонгук, сжимая челюсть, едва ли не приказывает. — На кой чёрт? — Поговорим внутри, — он смотрит исподлобья, сжимая второй рукой крепче дверь. Если бы она была из мягкого дерева или из пластика, Тэхён готов поклясться, что, скорее всего, она бы хрустнула прямо в его ладони. — Нам с тобой обсуждать нечего. Мы уже всё решили месяц назад. Это твоя квартира и тебе охуенно тут без меня. Иди давай лучше обними Бама или кого-нибудь, кто у тебя там может быть, и спи. Надеюсь, я вам не помешал. — Ты знаешь, что я один, — тон Чонгука стал тише, как будто он ощущал себя виноватым. — Мне уже без разницы, оправдывайся перед кем-нибудь другим, а не передо мной, — Тэхён фыркает, смахивая с лица выбившиеся пряди. — Тэхён, твою мать, может уже хватит? — в конце концов он не выдерживает и прикрикивает, хватая за предплечье. — Я всё сказал! — Тэхён с силой выдёргивает руку, отшатнувшись. Тело всё ещё медленно реагирует на внешние раздражители. — Что, снова сбежишь к своим друзьям плакаться какой я еблан? — надменно бурчит Чонгук, дёргая головой. — Ой, извините, месье, — снова разворачивается Ким и делает реверанс. — Какая же я тварь, что имею право заводить друзей. — Ты слова мои не переворачивай, — гневно играет желваками Чонгук, не без очевидной нервозности отстукивая пальцами по всё еще приоткрытой двери. — Ах да, я забыл, это ты у нас мастер в этом деле, — Тэхён закатывает глаза и поднимает руки, изображая подчинение, но очень ехидно. — Зайди, я тебе сказал, — сквозь зубы цедит Чонгук, выглядывая за порог и озираясь по сторонам, — я не собираюсь выяснять это в подъезде на радость всем окружающим. — Я вообще не собираюсь это выяснять. Чон резким движением хватает Тэхёна за грудки, сдержанно сжимая край кремового пальто, рывком затаскивает его в квартиру, чем вынуждает споткнуться о порог, захлопывает дверь и прижимает к стене рядом. — Выёбываться прекращай и давай нормально поговорим, — нависает чуть сверху, мельком облизывая губы и раздражённо сверля взглядом недовольное лицо напротив. Тэхён хотел бы не обращать внимания на то, что его собственный взгляд опустился к этим припухлым розовым губам с чудесной родинкой. Он шипит и жмурится, упираясь ладонями в грудь Чонгука и отталкивая от себя с силой. — Мы не умеем нормально, Чонгук, это ни к чему не приведёт, — он тянется к двери, отворачиваясь. — Если ты сейчас уйдёшь, — Чон прыгает вперёд, подпирая рукой дверь, не позволяя распахнуть её, — это всё. — А что, месяц назад разве было не всё? — Тэхён разверзся истерическим смехом. — Тебе, может быть, надо напомнить, что именно ты захлопнул эту самую дверь за мной? — Ты сам отсюда вышел, с криками «живи, блять, один, делай что хочешь, приводи, кого хочешь». Тебе же не нужен двадцатичетырехлетний мальчишка, не способный о себе позаботиться, — наконец и Чонгук вспыхивает, разворачиваясь и удаляясь в комнату. Всего несколько слов — и он взрывается. Тэхён всегда так на него влиял, практически во всём, ему не нужно было прилагать слишком много усилий, чтобы заставлять закипать от эмоций. — Я, блять, никогда такого не говорил, — Ким следует за ним, всё ещё в верхней одежде. — Не говорил, но ясно дал понять. Я не идиот, Тэхён. Мне не надо разжёвывать всё как ребёнку, чтобы до меня дошло, о чём идёт речь. Я уже давно не подросток. — Ну конечно, это же я теперь мудила и тиран из-за того, что всего-то-навсего предложил своему любимому парню жить вместе. Ебать я сволочь, что хотел, чтобы мы просыпались вместе в большой постели. — Нам же обязательно спать на шёлковых простынях, чтобы быть счастливыми, — в темноте резко воспламеняется, а затем мягко затухает маленький блик света. Чонгук подкурил, потянувшись открыть створку окна. — Ты хочешь разговор к деньгам свести или чего? — шипит Тэхён. — Твою мать, ты перестанешь это делать? — кашляет и вскрикивает, размахивая руками, выпуская дым из лёгких. — Что делать? — огрызается Тэхён, ходя по комнате, пошатываясь, пытаясь не стоять на одном месте дольше минуты. — Всё время бросаться в тупые крайности в разговоре! Какие вообще деньги? Что за бред? У нас у обоих их достаточно. Мне вообще поебать на деньги, ты сам это знаешь, об этом речи не идёт. Мы что, два придурка на встрече выпускников, что меряются письками, кто больше заработал и больше баб трахнул? Это нелепо. — Нелепо — это твоё ебало, — дёргается Тэхён, делая шаг в глубь комнаты. — О, бог, — смеётся Чонгук, — ты любишь это ебало больше всего на свете. — Больше нет! Ты меня неимоверно раздражаешь! Всё, мы договорили? Всё сказал, что хотел, м? Отлично, тогда я пошёл, — он не хочет больше ничего слушать. Потому что всё это снова пустые разговоры, которые не приводят ни к чему, кроме чем ещё большей ссоре, непоняткам, крикам и слезам. Если всё и так уже в жопе, то чего терзать себя и усугублять ситуацию. — Всё? — кричит вдогонку Чонгук, — вот так уйдёшь, и мы просто сделаем вид, что ничего не было эти несколько лет? — Колесо ёбнуть или станцевать тебе на прощание могу. Хочешь, шекспировский монолог задвину и попрощаемся? — Слабак ты, — устало цедит Чон, делая затяжку и отворачиваясь к окну. И да, это никогда не прекратится, Тэхён никогда не научится не реагировать так остро на любые его слова. Уже десятки раз говорил себе, что уйдёт, закончит всю эту бессмыслицу, просто пойдёт поспит и попробует жить дальше. Хуёво, больно, но попробует, когда-то ведь это должно отпустить? Рано или поздно лучше-то в любом случае станет, свыкнется, притрётся. Задвигать эмоции во время работы он умеет. Но он всё равно каждый, сука, раз так глупо ведется. — Ха, — смеётся, а потом, внезапно вихрем промчавшись по комнате и приблизившись к Чонгуку, толкает одной рукой того в спину, — мне хотя бы, в отличие от некоторых, хватило смелости и сил на более решительный шаг в отношениях. И ты называешь меня слабаком? — Да, ты слабак, — спокойно и размеренно произносит Чонгук, дотягивая сигарету почти до фильтра и лёгким щелчком пальцев отправляя за окно. — Слышал когда-нибудь, что за своё счастье нужно бороться? — Ой, то-то я вижу ты прямо изо всех сил борешься, — саркастически качает головой и вновь закатывает глаза Тэхён. — Я как минимум пытаюсь поговорить, разрешить всё это недопонимание между нами. А ты из раза в раз меня просто нахер шлёшь, игнорируешь и смываешься. Я говорил тебе, что не был готов, ты спросил тогда в лоб, даже не дав мне вдохнуть, и тут же решил, что если я не хочу переезжать в данную минуту, то вообще не хочу больше быть с тобой. — Не ты ли орал, что я тебе не даю самостоятельной жизни, пытаясь затащить под своё крыло в свою квартиру? Типа считаю, что ты несамостоятельный и один хер чего сможешь сделать? Будто я, блять, какой-то твой папик. — Ты меня нихуя не понял и истрактовал всё по-своему, как всегда, не дав даже чт… — Ой, да знаешь, всё! Вот, на, я тебе дал чего ты хотел, радуйся своей свободе, самостоятельности. Мне от тебя ничего не нужно. — Да ты, блять, заткнёшься когда-нибудь и перестанешь перебивать? — Чон поднимает руку к лицу, сжимая и нервно тряся раскрытой ладонью около собственного уха. — Отвали уже а, ты заебал. Не хочу я ничего слушать, не хочу ничего знать. Ты достаточно в прошлый раз сказал, я всё предельно понял. Надо же сделать меня одного виноватым. В пизду, знаешь. Просил меня свалить? Ну вот я и сваливаю, — Тэхён махнул рукой и сделал несколько шагов по направлению к двери. — Я не отпущу тебя таким пьяным никуда, — резко возражает Чонгук, повышая голос. — Я не нуждаюсь в твоей заботе больше, оставь это для кого-нибудь другого. Вон, сходи друзьям своим позвони там, они не будут на тебя давить и чего-то требовать, как я. — Если ты сейчас же не заткнёшься, я за себя не ручаюсь! — Я тебя не боюсь. Что ты сделаешь? Снова выгонишь? Да я и сам ухожу, спасибо, дорогу до двери найти смогу, не совсем конченый. — Блять, — Чонгук ударяет кулаком по столу, гневно выдыхая, отталкивается и дёргает Тэхёна за шиворот на себя, оттаскивая к середине комнаты и обходя, чтобы стать спиной к выходу. Хватается за полы пальто, срывая его вниз, и наклоняется вперёд, тут же впиваясь в губы. Резко, грубо, жадно, словно желая сделать скорее больно. Одна рука скользнула по талии, сжимая её сильнее, а вторая зарылась в волосы на затылке, стремительно оттягивая назад, заставляя Тэхёна запрокинуть голову и широко раскрыть глаза. — Ты просто, блять, невыносимый. Как я вообще умудряюсь всё ещё терпеть и любить тебя? — Потому что ты идиот, — шипит Тэхён, опуская взгляд к губам, обхватывая рукой чужой предплечье, пытаясь снизить жгучее ощущение на затылке. — Нет. Потому что ты самый большой говнюк во вселенной, единственный в своём роде, кто заставляет меня так много чувствовать, — притягивает рывком к себе Чон, снова наклоняясь к губам, игнорируя недовольное пыхтение и попытки извернуться, чтобы оттолкнуть. Тэхён соврёт, если скажет, что не хочет этого — только это, кажется, ему теперь и нужно. Он злится, дёргается, но отвечает так же оголтело и агрессивно, впиваясь тонкими пальцами в обнажённую спину Чонгука, с силой царапая её короткими ногтями, заставляя того шипеть в губы и рьяно прикусывать их. Чон не медлит, когда запускает пальцы под белый свитер, оглаживая напряжённый живот, а затем, подцепляя край, дёргает его вверх, заставляя Тэхёна поднять руки, чтобы освободиться от обременяющей одежды. Адреналин впрыскивается в кровь, но это не отрезвляет, а словно пьянит ещё сильнее. Это не похоже на все те разы — неважно, нежные и медленные или страстные и жёсткие — сейчас это по-новому. Та дикая страсть, желание, вся невысказанная за эти недели любовь, вперемешку со злостью и обидой, кипящими внутри. Тэхён так соскучился по этим рукам, губам, голосу, поцелуям, по запаху и всему. Каждому уголку уже давно ставшего родным тела. С такой же силой, как он хочет ударить его сейчас, разорвать, послать куда подальше, он хочет его каждой клеткой тела, он любит так сильно, что дыхание сковывает каждый божий день. Так сильно, что стонет каждую ночь в своей постели, догоняясь, выкрикивая в хаотичном порядке «сука, блять, ненавижу, пожалуйста, Чонгук, Чонгук, боже», раздираемый эйфорией, слушая его голос в записи, который он просто обожает, каждый раз представляя чужие губы, чужие пальцы внутри себя. И сейчас он, полностью снедаемый только одним желанием, проталкивает язык между его губ, проводя по идеальным зубам, с яростью встречая там чужой, играя с ним, затягивая в свой рот, кусая и обводя губами снова и снова. Чонгук цепляется за пуговицу на брюках, в то время как второй рукой тянет голову Тэхёна в сторону, обнажая длинную и напряжённую шею, тут же облизывая её, и, задевая зубами нежную персиковую кожу, оставляет на ней отпечаток, слушая болезненное мычание рядом с ухом. Ведёт губами к плечу, спускаясь ниже, кусая ключицу, обводя её языком. Тэхёна потряхивает, руки дрожат, и глаза почти закатываются от удовольствия. И от притупленных везде чувств, кроме тех мест, где он ощущает жар любимых губ и кожи. Чон спускается ниже, очерчивая, кажется, всю грудь влажными губами, пока не приближается к маленькому торчащему соску, зажимая его зубами, а затем играясь кончиком языка, руками в этот момент стаскивает идеально отпаренные прямые брюки вместе с бельём, оставляя Тэхёна полностью обнажённым. Опускается на колени, проводя ладонями обратно вверх, по задней стороне бедра, скользя выше, оглаживая, сжимая пальцами идеальные округлые ягодицы. Целует живот, склоняясь в бок, ведёт по косым мышцам всё ниже и ниже. А Ким лишь тяжело дышит, подаваясь ближе к ощущениям, судорожно считая про себя секунды, когда он наконец-то вкусит эти губы там, где всё изнывает от желания. Уже почти близко, опаляет дыханием основание, но Чонгук не спешит, задерживается на секунды, поднимая глаза вверх и встречаясь с полностью мутными и сжатой челюстью. Он видит, как Тэхён злится. И он хочет, чтобы он злился, чтобы наказать за всё. Он приоткрывает рот, но не позволяет коснуться, удерживая крепкими руками бёдра на месте, всё также смотря вверх. — Ты сволочь, — хрипит Тэхён, запуская одну ладонь в волосы Чонгука, а вторую вытягивая вдоль тела, чуть выгибаясь. — Да, но ты скучал по этому, и по этому, — просто подаётся вперед, без размышлений, сразу на всю длину, ощущая, как твёрдый и горячий член, любимый член, упирается в заднюю стенку горла, чувствуя, как рука на затылке сжимает его волосы и подталкивает ещё глубже, а сверху доносится дикий и громкий стон. Чон отклоняется назад, выпуская полностью изо рта, наблюдая за тем, как паутинка собственной слюны тянется за губами. Скользит языком по внешней стороне вниз, обводя вены, к основанию и ниже, сначала облизывая, а потом обхватывая губами. — Блять, — выдыхает сквозь зубы Тэхён, чувствуя, как трясутся ноги, а неимоверное удовольствие всё больше накрывает волной. Он обхватывает пальцами свободной руки член у основания, сжимая, не давая удовольствию подойти слишком близко. Потому что он давно не чувствовал этого и теперь есть риск закончить прямо сейчас. Чонгук отрывается и тихо усмехается, наблюдая за картиной перед своими глазами, прекрасно зная, что он видит, прекрасно зная это состояние своего парня. Отклоняет голову немного в бок и снова пропускает в рот, заставляя член упираться во внутреннюю сторону щеки, натягиваться кожу. Тэхён сразу же перекладывает два пальца туда, где сейчас так чётко ощущается его головка, чуть нажимая, поглаживая. Горячо. Пошло. Так чертовски хорошо. Пиздец как. Проводя ладонями по ягодицам выше, по спине, Чонгук встаёт, напирает всем телом, сделав несколько шагов, заставляя Тэхёна пятиться, толкает спиной на кровать, стягивает с себя нижнее бельё, разглядывая обнажённое и идеальное тело на своей постели. Загорелая кожа, изящные изгибы, подтянутый пресс, ноги, как у греческих атлетов, идеально топорщащийся член. — Мать твою, такой ты совершенный, — откидывает ткань в сторону и тянется к Тэхёну, опираясь коленом о край кровати, нависая. — Гу… Чонгук, где? — прерывисто тянет Тэхён, приподнимаясь на локтях и отводя назад плечи. — Там же, — кивает в сторону, выпуская из рук, давая Киму добраться до ящика. Он тянется к нижней полке, нетерпеливо шарит рукой, нащупывая и вытаскивая из его недр небольшой тюбик. Чонгук не даёт ему вернуться обратно, хватает за бёдра, грубо переворачивая на живот, прижимает ладонью к кровати, не позволяя шевельнуться, выхватывает смазку из рук. Кидает её рядом и вытаскивает подушку из-под головы Тэхёна, чтобы подсунуть её под бёдра. Щелчок за спиной, и всё тело содрогается предвкушением и дрожью. — Сука, — злобно повышает голос, — она же ещё в прошлый раз закончилась, — Чон откидывает её в сторону, попадая во что-то на столе, что с грохотом падает на пол, но ему всё равно. — Мне поебать, Чонгук, — рычит Тэхён, вскидывая бёдра выше, прося. — Тогда тебе придётся немного потерпеть, ты же умеешь терпеть до последнего, да? — скалится и наклоняется вперёд, проскальзывая собственным давно твёрдым членом между ягодиц, специально притираясь сильнее, имитируя толчки, не сдерживая и свой лёгкий стон. — Оближи, — проталкивает два пальца в рот, глубоко, почти до самого основания, заставляя давиться, обводит вокруг языка, вытаскивая и привставляя обратно. — Если бы не перепутал дома по пьянке, мог бы терпеть дальше, — огрызается Тэхён и тут же задыхается и жмурится, чувствуя, как на целую фалангу внутрь него проникает палец, — уёбок, — вскрикивает, упираясь лицом в простыни. — О да, ты же у нас самый терпеливый. Кому ты пиздишь, Тэ, — Чонгук нажимает сильнее. Никакой нежности, ласки и долгой предварительной подготовки. Толкает глубже, вынимая и вгоняя обратно, наслаждаясь поскуливанием под собой. — Ебаная жизнь, какой же ты невозможно узкий. Настолько тесный, — наклоняется вперёд и надменно шепчет на ухо: — отвык от меня. — Ради бога, прекрати сам пиздеть или ты больше никогда и ничего не вставишь в эту задницу, — Ким разводит бёдра шире, приподнимаясь на коленях, насаживаясь глубже. — Ты осознаёшь, что угрожаешь только сам себе сейчас? — вытаскивает палец, привстаёт, разводя ладонями ягодицы шире, любуясь, а затем выпуская изо рта полоску слюны, через секунду без малейших колебаний вгоняет сразу два, преодолевая сопротивления, наслаждаясь видом того, как идеально они скользят внутри Тэхёна. — Признайся, ты скучал по ним, — стоя на коленях позади и скользя кулаком по себе, он ускоряет темп, поднося уже третий палец. — А ты помнишь, как два с половиной месяца назад ездил в Париж? — вдруг тихо спрашивает Чонгук. — Заткнись, — резко дёргается Тэхён и тут же стонет от тянущего чувства позади, падая обратно лицом в кровать. — И ту переписку? Ты тогда так заскучал, а я был далеко, — блаженно тянет Чонгук, продолжая двигать рукой, — и тот десятисекундный ролик, как ты ласкаешь себя в гостиничном номере. Боже, это было так красиво. Кажется, я пересмотрел его тысячу раз за это время. Твои пальцы в кольцах, и такие приглушённые звуки, но я же знаю, как ты умеешь, как любишь быть громким со мной. — Хватит, закрой рот, иначе я тебя сейчас от души по яйцам пну, — бесится, но ничего не может с собой поделать, ему так хорошо, он полностью во власти Чонгука, растворяющийся от возбуждения и удовольствия. — О, нет. Ты их любишь, — надменно шепчет и улыбается. — Гу… Чонгу… Чонгук, господи, трахни меня, — привстаёт на локтях и агрессивно вскрикивает, поворачивая голову, желая посмотреть наконец в глаза. — Это то, чего ты хочешь, или всё ещё рассчитываешь уйти? — Трахни меня, и я уйду. — Нет. Я сделаю это только если ты пообещаешь остаться. — Хорошо, хорошо, падла ты, только сделай это уже. И желательно в этом блядском десятилетии, — ругается Тэхён и подаётся вперёд. Чонгук вытаскивает пальцы и падает на кровать рядом на спину, выдернув из-под бёдер Тэхёна и подложив под голову подушку, притягивает того к себе для поцелуя. — Сядь сверху. Спиной. Я хочу видеть твою красивую спину, лопатки, — ведёт ладонью по бедру, сжимая сильнее, притягивая и снова отталкивая от себя. Тэхён слишком нетерпелив, его не надо дважды просить, уговаривать — он сам этого хочет. Он встаёт с постели, отворачивается и перекидывает ногу через бедро Чонгука. Одной рукой упираясь в его колено, он сплёвывает на вторую и заводит её за спину, обхватывая тугую и горячую головку, от чего Чонгук дёргается и втягивает воздух. Он так давно не ощущал его прикосновения. Рука проходится по всей длине и задерживается у основания, сжимая, направляя. Тэхён приподнимает бёдра и опускается, ощущая, как твёрдый член упирается в самое чувствительное место, как жжение наваливается на грудь и выстреливает искрами в желудке. Да похуй, — шипит себе под нос и чувствует, как Чонгук проскользывает внутрь. Оба тяжело вздыхают. Тэхён падает вперёд, упираясь и второй рукой в колени, а Чонгук обхватывает чуть выше бёдер его талию, сжимая, придерживая. Ким выгибается и опускается глубже, до тех пор, пока не чувствует, как чужие бёдра полностью прилегают к его заднице. — Сукин сын, — стонет Чонгук, — я думал, что умру без тебя. Думал, в окно выйду, если не смогу больше ощутить. Ты такой нестерпимый козлина. — Исключительно с тобой, — шепчет Тэхён, подаваясь бёдрами вперёд, а затем назад, почти взвизгивая в тот момент, когда находит нужный угол. Он приподнимается и опускается, начиная двигаться быстрее, отрывая ладони от коленей, перемещая их выше по бедрам. Он любит быть сверху. Если честно, больше всего, не считая тех моментов, когда Чонгук берет его сзади, прижимая лицом к стене или опрокидывая на кухонный стол, толкаясь так сильно, как только может, выбивая из него все остатки сознания. Через несколько минут он уже почти скачет, хлопки по коже разносятся по комнате, несдержанные стоны, иногда граничащие с криками. Чонгук то откидывает голову на подушку, вжимаясь в неё затылком, выгибаясь и вскидывая бедра вверх, навстречу, глотая воздух, то возвращается взглядом к любимой спине, любуясь тем, как на несколько секунд его член выходит и погружается обратно. — Видел бы ты себя сзади, бог, какой ты великолепный. Это лучшее зрелище в мире. Как изгибается твой позвоночник, выступают острые лопатки, как капли пота сбегают по пояснице. Эти две ямочки, что так выделяются, каждый раз, когда ты садишься целиком, пуская меня так глубоко, как можешь. Блять, Тэхён, — он отталкивается от кровати и садится, обхватывая Кима под грудь одной рукой, второй скользя выше, по солнечному сплетению, между ключиц, обвивая пальцами шею, сжимая её сильнее, заставляя только сдавленные звуки вылетать из приоткрытых губ. Тянет ближе к себе, полностью останавливаясь, чувствуя, как член пульсирует внутри, как Тэхён пытается поёрзать, чтобы не прекращать. Чонгук впивается губами в изгиб плеча и шеи, грубо, прикусывая кожу и вновь проходясь по ней губами, собирая жар и солоноватость от пота на кончике языка. Ведёт носом по шее к волосам, зарываясь в них, вдыхая аромат, перемещается за ухо, втягивая в рот мочку, посасывая и отпуская её. — Ты невыносимее всех. Самый упёртый, строптивый, ворчливый, непрошибаемый просто, своенравный, бо́льших придурков я не встречал никогда в жизни. Но я не могу функционировать, если не слышу тебя. Мне нужен твой голос, — Чонгук резко двинул бёдрами, спускаясь второй рукой ниже, к животу, слыша негромкий стон и неразборчивый шёпот. — Я хочу прибить тебя и хочу провести с тобой всё отведённое мне время. — Ты можешь не быть таким романтичным ублюдком и продолжить трахать меня? — еле бормочет Ким, пытаясь двинуться, вырваться из хватки и снова почувствовать движение внутри. Поднимает руку, обхватывая запястье на своём горле. — Нет, только так ты будешь меня слушать, — тонко усмехается на ухо Чонгук. — Я всё это время не находил себе места. Если тебя нет, я будто проваливаюсь в бездну. Я никогда не встречал никого хуже, но и не встречал никого лучше тебя. Ты, блять… Ты всё, что у меня есть, и всё, что мне по-настоящему нужно. Ты можешь орать, биться, драться, вырываться, ненавидеть меня, убегать, да всё что хочешь, но я никогда тебя не отпущу, не теперь, когда я знаю, как это — просыпаться каждый день с тревогой глубоко внутри, со страхом, что ты больше не вернёшься. Рука опустилась ниже, обхватывая член, ведя по нему, сжимая, Тэхён отозвался сразу, застонал, откидывая голову назад, на плечо. — Чонгук, я … — Если ты мне сейчас хоть в чём-то возразишь, я прекращу, — огрызнулся, вытягивая несколько пальцев вдоль скулы, поворачивая его лицо к себе, наклоняясь и целуя. Глубоко, мокро и страстно, вкладывая туда всё, что сказать мог и не мог, или не хотел, или не сейчас, просто проталкивая между его губ язык, втягивая в рот нижнюю губу, посасывая её и отпуская, блаженно выдыхая, ощущая, как воздух раскалился до предела. Он чуть ослабил хватку, позволяя Тэхёну снова наклониться немного, вдохнуть, упереться ладонью в колено и продолжить двигаться, поднимаясь и опускаясь, с хлопками, откровенными и такими интимными влажными звуками, вздохами, стонами. Рука Чонгука двигалась в такт его движениям бёдрами. Он обводил большим пальцем головку, собирая влагу и растирая её по всей длине, и иногда сжимал в самом низу в тот момент, когда ощущал, что Тэхён на грани, не давая ему закончить. Он жаждет растягивать этот момент, всегда быть в нём. Собственный оргазм уже так близко, но он гонит его от себя, хочется, чтобы Ким был первым, насладиться его голосом, подрагивающим телом, дикими импульсами, проходящими через его всего, которые и сделают всё немного острее. — Засранец, блять, Чонгук, я хочу, пожалуйста, хочу прийти, не мучай меня, — тот срывается на мольбы, извиваясь, толкаясь всё сильнее, оцарапывая короткими ногтями бёдра, так сильно, что даже немного больно. Кровь уже, похоже, не течёт по ногам Чонгука — тогда бы это было намного болезненнее. — Ты хочешь, чтобы я дал тебе кончить? — перебирает пальцами твёрдый, горячий и невероятно влажный член, касаясь уздечки, обводя вокруг, двигаясь против кожи и снова сжимая внизу. — Да, да, прошу, я так хочу, с тобой, сейчас, пожалуйста, — переходит на скулёж, толкаясь в ладонь. — Я позволю тебе кончить, только тогда, когда ты пообещаешь остаться со мной. Остаться навсегда и больше никогда не оставлять меня одного. Скажешь, что не убежишь снова. — Клянусь. Я всегда буду с тобой. Только с одним тобой. Ты же знаешь, что ты любовь всей моей жизни, я не могу без тебя. Блять, пожалуйста, — и Чонгук ослабил хватку, откидываясь чуть назад, приподнял одной рукой бёдра и толкнулся глубже, второй набирая темп, резко и отчаянно скользя кулаком. — Останься внутри, боже, Чонгук, останься внутри, я хочу чувствовать тебя, — выстанывает, когда ощущает, как неконтролируемыми импульсами оргазм заполоняет всё тело, дыхание перехватывает, он привстаёт и с силой садится обратно, бешено, почти выпуская и снова до конца. Не контролируя, сжимается вокруг. Он не может даже стонать, потому что горло высохло, а воздуха не осталось больше в груди. Судорога проносится по ногам, сковывает живот, и Тэхён съёживается, обессилено падая. — Маленький, потерпи ещё чуть-чуть, — стонет Чон, быстро приподнимая тело в своих руках, подгибая ноги, ставит Тэхёна на колени, перехватывая одной рукой за плечо, а другой за бедро, и из последних сил делает рваные толчки. — Давай же, милый, — Тэхён глотает буквы, трясётся под ним, его голос не слушается. — Сейчас, сейчас, я здесь, я близко, боже, — последний толчок, руки непроизвольно сжимаются, он входит грубо до самого конца и растворяется. Глаза закатываются, ноги наливаются кровью, а весь мир сжимается и пульсирует, а после словно выплёвывает его обратно, — Тэ… Тэхён, — не то шепчет, не то стонет, не то выкрикивает. Он наваливается на него, обхватывая обеими ладонями его за грудь, и на не слушающихся ногах тянется назад, падая на спину, утягивая Кима за собой. У них был разный секс, всегда потрясающий и дикий, живой и просто срывающий голову, но это. Это лучше всего. Ощутить вновь так близко, в тот момент, когда так нуждался, когда так скучал, когда тело физически ломало без прикосновений. Некоторое время они просто дышат, приходя в себя, потому что в глазах потемнело, а сил нет даже на то, чтобы поднять руку. Алкогольное опьянение схлынуло, оставаясь лишь дурацким сушащим чувством во рту и небольшим головокружением — и не факт, что головокружение вообще от алкоголя. Они не хотят вставать, что-то делать и даже говорить. Ну, может быть, только на этот раз Тэхён ужасно хочет покурить. — Тэ, — прорывается голос в полной тишине, когда он уже почти проваливался в сон, — я хочу переехать к тебе. Я хочу жить с тобой. Просыпаться по утрам рядом. Хочу бесить тебя каждый божий день, чтобы ты проклял тот день, когда мы познакомились. — А я никогда не считал тебя несамостоятельным. Я уверен, что ты сможешь покорить весь мир в одиночку, взобраться на самую вершину, заставить всех трепетать и любить тебя, если только захочешь. Ты доказываешь это каждый день, — тихо и виновато, что ли, произносит сквозь сон Ким. — Но я не хочу один. Только с тобой, — в темноте сам себе улыбается Чонгук, ища рядом на простыни любимую и тёплую руку. — Мыться будем? Или может полотенце хоть притащишь? — ворчит Тэхён, проводя пальцами свободной руки по своему животу. — Неа, завтра всё равно день стирки, утром помоешься. Я-то чистый почти, — переплетает их пальцы и переворачивается на бок Чон, изучая во мраке силуэт идеального и самого любимого лица. Прослеживает линию изящного подбородка и аккуратно-пухлых, зацелованных губ. — Ты такой тупой, это просто какой-то предел тупости, — смеётся Ким, сжимая их руки сильнее, подтягивая к лицу и целуя каждую костяшку. — От тебя заразился, — злорадно ехидничает Чон. — М-да, — протягивает последние буквы, — наверное, мы два самых тупых гея в мире. После Намджуна с Джином. Чонгук резко и громко заходится смехом, хватаясь за живот, словно это самое смешное, что он мог услышать в жизни, тянет свободную руку к лицу, утирая слёзы в уголках глаз, истерически захлёбываясь. — Что и требовалось доказать, — фырчит Тэхён и подавляет собственный смешок. — У тебя самый красивый смех, — его голос вдруг становится на удивление серьёзным, — Чонгук, — он поднимает руку и проводит по подбородку, спускаясь к груди и прижимая ладонь туда, где он может ощутить прерывистое сердцебиение, — я буду бороться за своё счастье, каждый день этого грёбанного мира. Я буду всегда рядом, чтобы напоминать тебе одну простую истину: Я люблю тебя. — А я так сильно люблю тебя! Ты всё, что мне было, есть и будет нужно, — Чонгук придвинулся ближе, оставляя лёгкий и нежный поцелуй на кончике носа, притягивая Тэхёна плотнее к себе, подсовывает руку под шею, укладывая себе на плечо. — Спокойной ночи, моё счастье. Надеюсь, утром ты ещё будешь здесь. — Буду. Всегда.