Лучик

/// Не то чтобы Чонсон был готов к потрясениям в утро вторника, но у него никто и не спрашивал. Особенно его самый близкий лучший друг с младенчества, сидящий сейчас ровно напротив него с ясным взглядом, наполненным нежностью, и тёплой улыбкой на губах. Чертов Ким Сону с румяными щеками в мягком свитере цвета слоновой кости и со стаканом молочного коктейля. — Что ты сказал? — Джей слышал. Он слышал с самого начала, подключил все свое внимание, когда Сону сказал, что у него важные новости, но слова его друга совсем не хотели восприниматься прошитым консерватизмом мозгом Пака. — У меня будет ребёнок, — повторил Сону, опуская глаза на белую гущу в своем стакане, чуть нервно постукивая носками ботинок по деревянномy полу. Сону улыбался и это совсем не вязалось с шокированным выражением лица Чонсона. Поверьте, альфе было тяжело это понять, ведь его лучший друг Ким Сону — самый милый и мечтательный омега в мире, который надеялся встретить своего истинного и быть только с ним, говорит, что у него будет ребёнок, при этом не имея ни то что истинного, а даже постоянного партнера. — Чей? — озадаченность не сходила с лица Чонсона, пока его собственный кофе верно остывал в миниатюрной чашке, а сочный овощной салат стекал на дно тарелки. — Мой, хен, он сейчас во мне, очевидно, что он мой, — пояснял Сону, как маленькому, под столом незаметно прикладывая руку к плоскому животику, что вскоре изменится в связи с планомерно протекающим положением, в котором он оказался. — Я не про это… от кого он? Что вообще… — Чонсон запнулся, ему воздух в горло не лез ни то что заказ, а глаза непривычно нервно для него бегали по помещению, словно могли найти причину, по которой Сону сейчас говорит ему эти новости. Альфа его где-то глубоко внутри рычал, явно недовольный таким раскладом и будь здесь предполагаемый отец, на самом деле, скорее всего, Чонсон уже замарал бы свои руки об чужую кровь, добытую из разбитого лица. То-то запах Сону усилился, а он все думал, от чего это младший ходит и пахнет, как новогодняя выставка — елью и мандаринами. — Это разве так важно, — отмахнулся Сону, словно его совсем не волновало кто «счастливый» родитель номер два. Будто он и не хотел знать человека предоставившего немалую часть своих биологических качеств, которые будут принадлежать его ребёнку. Ребёнку… черт, у Сону будет свой собственный человек. — Только не читай мне лекции по поводу того, что у малыша должно быть два родителя и омега не способен правильно воспитать ребёнка без альфы… Тон ласкового голоса Сону заметно тускнел, его поза стала более оборонительной, словно сейчас на него свалится стая из диких собак. Чонсон, заметив настроение омеги, сразу попытался взять все свои любопытные и встревоженные феромоны в руки, и не пугать и так подверженного опасностям друга. Кто как не Чонсон, знающий биологию на сто баллов, помнил, что в период беременности омега практически лишается характеристик принадлежащих запаху и становится слишком восприимчив ко всему. — Я не в праве читать тебе лекции, это, конечно, твоя жизнь и, как ты сказал, твой ребёнок, но… но Сону. Тебе двадцать один! — Выпучивая глаза от своих же слов, шептал Пак, словно боясь, что если он перейдёт на громкий или даже свой обычный тон, то напугает омегу. Это не укладывалось в голове Чонсона больше всего. Второй курс педагогического, на который поступил Сону, только начался, а к концу этого учебного года Ким уже должен будет взять академ. — Ага, — кивнул Сону, словно не впечатленный заявлением друга, — представь каким я буду молодым папой, когда мой сын пойдёт в школу, — мечтательно подперев ладошками острый подбородок и неярко выраженную, но утончённо изогнутую линию челюсти. Чонсон, конечно, знал, что омеги становятся немного странными во время беременности, но то, что они буквально теряют голову, его не предупреждали. Салат так и не попадает в рот, Пака неожиданно мутит и весь аппетит испаряется, зато хрустящие огурцы с удовольствием лопает Сону, выбирая те из айсберга зелени прямо пальцами, возбуждённо рассказывая об опыте использования тестов на беременность и предлог. Лучше бы он всё-таки отравился роллами, как и предполагал, думал Чонсон, с ужасом представляя, как его маленький Сону — по сути сам ещё ребёнок, сможет справиться с ещё более беспомощным существом. И, тем не менее, его друг сиял, наверное, даже ещё ярче, чем обычно, у него был здоровый румянец на щеках и ласковая улыбка, которая не так часто появлялась на сосредоточенном лице омеги в последнее время, и это немного успокаивало Пака. Но только немного. /// Они не разговаривали на тему того, кем является второй родитель, Сону никогда не поднимал это в разговоре, а Чонсон, замечая, что Сону этого избегал, и не спрашивал. Он знал его слишком хорошо и все, что Сону хотел — он говорил, все, что считал нужным, с ним обсуждал. И когда даже спустя миллионы разговоров о беременности и ребёнке, Сону не упомянул ни разу второго человека принимавшего участие в оплодотворении, Чонсон понял, что это будет покрыто тайной для него до того момента, пока младший сам не захочет рассказать. Конечно, Чонсона это безумно интересовало, а особенно его Альфу, который командовал в момент раздумий над данной темой найти безответственного подонка и наказать его по самым жестоким правилам. Разбить об него кулаки и наточить клыки, но другая часть озадаченного мозга даже радовалась, что в его поле зрения и существования не гудит назойливая муха, именуемая отцом и не качает свои права. Он и сам прекрасно справится со всеми последствиями, сопутствующими проблемами и общей ответственностью, которая собираясь седлать плечи Сону, неожиданно оказалось на нём. Чонсона (не) волнует кто подумал, что кончить в Сону это хорошая идея, его волнует, как попасть к одному из лучших врачей Сеула на приём, привить другу привычку ложиться до одиннадцати вечера спать и купить гребаный арбуз в конце ноября. Последнее, пока что, самое сложное. Чонсон с нервами покидает очередной рынок, вынося оттуда пакеты со всякой всячиной: от пекинской капусты до зимних ягод, но без того самого злосчастного арбуза. Для Чонсона, который обожает спать утром по субботам, этот гастрономический шоппинг кажется адским испытанием. Около пяти утра его разбудила непонятная тревога, которая не дала сомкнуть глаза до семи утра, а Альфа непривычно был зол и взбешен. Казалось, что его вторая натура жила своей жизнью, готовая рвать и метать, только из-за чего такое беспокойство было, Пак не понимал. Не понимал или не хотел понимать он до того момента, пока от скуки не зашёл в сеть, замечая, что Сону тоже онлайн. Посмотрев на знакомое, почти родное лицо на аватарке, фотография для которой была сделана им самолично, Чонсон и человеческой натурой ощутил странную тревогу, незамедлительно открывая чат. Кому: Почему ты не спишь? Сообщение сразу оказалось прочитанным, что не было похоже на его невнимательного и ленивого друга, которому ответить даже на сообщения Чонсона казалось мукой, не то что другим. Иногда его мессенджер оставался без ответа и два, и три дня до того момента, пока совесть Сону совсем его не сгрызет и он решал ответить на все сообщения, ссылаясь на то, что только заметил. Чонсона это никогда не расстраивало, ведь он был вместе с Сону буквально круглые сутки и, не узнав ответ в интернете, он мог его получить в жизни, что куда больше нравилось Сону. Ким любил говорить, но лицом к лицу. От кого: Мне плохо с ночт Приходит спустя пару секунд сообщение, заставляющее Чонсона подняться на кровати, упираясь голыми лопатками в мягкое изголовье, и напряжённо сдвинуть брови до тонкой вертикальной дуги над переносицей. Кому: Может мне приехать? Он не желает видеть отказ в их переписке, но Чонсон всегда сохраняет личные границы, а Сону никогда их не расширяет, даже для него, что могло обижать Чонсона, но оскорбляло лишь его Альфу, что раненно воет где-то в уголочке. Так вот почему ты с ума сходил, думает Пак, обращаясь мысленно к самому себе. Существует мнение в их прогрессивном двадцать первом веке, что, как бы альфы не контролировали свое второе Я, если так заложено природой, то это будет проявляться. Чонсон не страдал от желания кого-то трахать во время гона и спокойно находился в компании омег не использующих препараты и даже в их период течки, но бесконтрольно ревновал своих омег, и до такой степени, что начал их даже метить. Своего младшего брата, своего папу, своего лучшего друга. Обнимал чаще, подкладывал свои вещи, дарил похожий на свой парфюм, чтобы его покровительственный запах отпугивал других альф, смотрел из-под лба на каждого подозрительного человека с доминирующим вторичным полом и терпеть не мог запах других альф на своей территории, которыми выступали его машина, дом его семьи, его квартира и, неожиданно, квартира Сону, подаренная ему родственниками на окончание с отличием школы. А от этого и связь духовная была невероятно сильной. Так вот, все это разглагольствование подводило нас к тому, что его Альфа, вероятно, просто в бешенстве от того, как Сону себя плохо чувствует и крепкая привязанность Чонсона к этому маленькому человеку, побуждала его на странные необдуманные поступки и новые ощущения. Конкретно этим утром его рвало на кусочки чувство, которое стремилось прижать болеющего омегу к себе, укутать своим запахом, погладить спутанные волосы и согреть в своих руках. Сейчас, ближе к обеду, он хотел того же, но только с гребанным арбузом в своем багажнике. Сону ожидаемо ответил отрицательно на его предложение, аргументируя это своим плохим внешним видом, грязной квартирой и неприятной атмосферой, которая будто впиталась в стены за то время, что он провел в мучениях около сантехники. Чонсон был озадачен, конечно, срок беременности он ещё не знал, но по его осведомлённости вся прелесть токсикоза должна была начаться на 6-8 неделе. Неужели срок уже такой большой, он не замечал изменений в запахе Сону раньше, возможно, у него ранний токсикоз? Сколько аспектов Чонсону ещё предстоит подметить за эти девять месяцев, даже не укладывалось в голове, но пока что, его действительно волновал арбуз, который Сону буквально слёзно просил в момент их переписки, отвечая на все серьёзные вопросы Пака односложно: хочу арбуз. Что же, с ним согласились встретиться лишь при наличии в руках овальной ягоды, поэтому другого выбора у него не было. Почему это не какой-то клишированный ананас или клубника, которые он и так купил уже? Арбуз находится на пятой оптовой базе овощей, где он скрупулёзно осматривает каждый, стучит пальцами по плоду, не понимая совершенно ничего по этим глухим звукам, которые в итоге ничем особо не отличаются. — Вам чем-то помочь, молодчик? — за увлекательным занятием настукивания арбузов, эта милая леди-продавец наблюдает уже минут пять и, видимо, сжалившись над парнем и своим товаром, пришла помочь горе огороднику. — А, да, здравствуйте… знаете, мне нужен самый спелый, самый сладкий арбуз. Но без химикатов, селитры и прочих пестицидов, — оставляя очередной тяжёлый плод, сказал Джей, он явно смотрелся странно для этой дамы в своем дорогом пальто и ролексом на запястье, настукивая фрукты на овощной базе, где отоваривались немного другие люди. Не такие модные и броские, привлекающие своей статной богатой аурой и прирожденным, чуть надменным взглядом. — Вы точно знали куда шли! — улыбнулась старушка, самодовольно указывая на себя, — у меня лучшие фрукты и овощи на этой базе, можешь не переживать и кушать на здоровье. Её слова вызывали мало доверия у Чонсона, но у нее буквально единственной были эти арбузы, а его терпение с завидной скоростью ползло к отметке «скоро взорвусь». — Главное, чтобы без химии, мне для омеги с ослабленным иммунитетом и повышенной склонностью к болезням в токсикозном периоде. Из всего озвученного озадаченное лицо продавца разгладилось лишь на слове «токсикозном», хотя уже приобретённые морщины не сошли с него, но взгляд стал понимающим. — Для беременной омежки, что ли? Так не бойся, бери тот, который побольше, твой муженек не расстроится точно, — её явно не смущало отсутствие обручального кольца на длинных пальцах Чонсона и варианта того, что беременный омега не обязательно должен быть его, но Пак не стал поправлять. У него язык не поворачивается сказать, что омега не его муж, что эта беременность не его заслуга. Хотя, так оно по сути и было. — Заверните мне лучший, — лишь просит Пак, доставая бумажник из кожаной сумки на своем плече, кое-что понимая. Омега то действительно его. И только его. /// Сону при всем желании не может отговорить Чонсона не входить в квартиру, а все его предложения по поводу того, что он выйдет сам к машине и заберёт продукты, даже не рассматриваются альфой. Болеющий Сону выйдет в минусовую погоду на улицу, чтобы тащить на свой девятый этаж три пакета, в которых не меньше пяти килограмм в каждом! Это звучит даже не как оскорбление в его сторону, а натуральный плевок в глаз. Когда дверь с тихим скрипом отворяется, а Сону появляется перед ним во всей своей домашней красоте, Пак с немым восторгом отмечает тот факт, что младший одет в огромный тёплый халат, который он ему лично покупал. Запах в отличие от ожидаемой им тошноты, заменяет освежитель воздуха с экстрактом свежего морского бриза, когда-то купленного младшим по приколу (ему нравился автоматический распылитель, который он видел у Джея). Прикол был в том, что этот запах идентичен с тем, который принадлежит Чонсону по его природе. Сону не выглядит ужасно, как успел описать сам младший, он уютный очень. Одежда приятная и имеет хороший вид, потому что вещь, которую купил Пак, было видно издалека из-за её качества. Волосы лишь были взлохмачены и, очевидно, не мытые со вчерашнего дня и щеки непривычно бледные для румяного Сону. В остальном все в порядке, даже квартира в божеском состоянии, её порядок почти такой же, в котором привык жить Сону. Чонсон все чаще называл это отсутствием порядка, но у омеги было свое видение на атмосферу своего жилья. Конечно, с мнением старшего оно не должно было совпадать. — У нас званый ужин на десять персон? Предупреждаю у меня всего три вилки, — рассматривая полные до верха пакеты в своем коридоре, фырчал Сону, пока Чонсон скидывал холодную верхнюю одежду и менял обувь на домашние тапочки, по праву принадлежащие лишь ему в этом месте. — В твоём положении нужно есть много овощей и фруктов, а ещё исключить некоторые продукты, жареное и жирное, консервы и все, что может содержать аллергены, в особенности мед и морепродукты, — на ходу говорил Пак, по-хозяйски вытаскивая из пакета с бытовыми вещами небольшую коробочку. — Очистители воздуха, один в прихожую, один в спальню и на кухню, — командовал Пак, в ряд выставляя коробки на небольшом комоде в прихожей. — Кажется, что беременный ты, — хмыкнул Сону, с интересом рассматривая небольшие фильтры, заботливо купленные Чонсоном. Сону выглядит слишком радостным для человека, который пытается показать недовольство. — Сейчас холодно, проветривание может тебя просквозить, а свежий воздух необходим для твоего организма и ребёнка, гулять мы не сможем часто по тем же причинам… Это самое первое и необходимое, — негодовал Чонсон, поднимая сразу все пакеты и направляясь на кухню. Впрочем, чего он ожидает, если Сону даже не знает среднюю продолжительность беременности в неделях. Боже, это же первый триместр, нужно не просто заботиться о себе, нужно следить буквально за всем, а вода и воздух это первое и самое важное. Чонсон уже оформил заявку на кулер и обслуживание. — Хен, не забывай, что этот маленький лучик, — Сону указал на свой живот, — родится в нашем мире, не на сказочной планете и, к сожалению, плохой воздух его стороной не обойдёт. — Какая мне разница, что в этом мире плохой воздух. Для лучика я из любого сделаю самый лучший, — незамедлительно ответил Чонсон, гремя посудой, которой был заставлен стол. Много чашек, фантиков от разных сладостей, которые Пак самолично покупал Сону, тарелки с недавнего обеда, правда, с нетронутой едой вовсе. — Ты что-то ел? — замечая разворошенный, но явно не тронутый рис с мясом, спросил Пак, время близилось к четырём часам, на улице уже начинало затягивать сумерками, тошнота Сону началась этой ночью. Все сопоставляющие факты не радовали альфу. Сону наблюдавший до этого за ним с благодарной улыбкой, отрицательно помотал головой, грузно падая на стул своей круглой попой, сразу же укладывая локти на поверхность стола, а на них и свою голову. — Я пытался, но все сразу же шло обратно, но мне немного лучше, уже час не ходил в туалет. Правда есть совсем не хочу. Если бы кто-то предложил Чонсону освободить Сону от этих мук ценой своих, он бы не думая их забрал и в ближайшее время прописался на пушистом коврике в ванной, лишь бы не видеть этих уставших глаз и замученных полуулыбок. — Даже свой арбуз? — Чонсон, занимавшийся разгрузкой пакетов, достал как раз из самого его дна небольшой плод с ярко-зелёными зигзаговидными полосами и нечеткими салатовыми линиями. Лицо Сону сразу засияло, как только он увидел, что привёз Чонсон. Ким, конечно, ныл, что хочет арбуз, но не думал, что хен его действительно найдет, ведь совсем не сезон, как ему думалось. Он, возможно, ожидал какой-то напиток с этим вкусом или, на крайний случай, десерт, но не целый настоящий арбуз. — Боже… — протянул младший, подскакивая с места и подбегая к Чонсону, чуть не сбивая его с ног своими медвежьими объятиями, — Чонсон-а хен, ты самый лучший, я клянусь, — звонкий поцелуй в гладкую щеку повторился несколько раз, прогревая замерзшего Чонсона лучше, чем отопление в квартире Сону, а желание уткнутся в такого мягкого и домашнего друга лицом и держать его при себе, росло просто с невероятной скоростью, которую не способен покорить ни один гонщик. — Но прежде я приготовлю рагу и ты съешь его, — стараясь держать свою строгую альфью непоколебимость с явным стержнем, говорил Чонсон, пытаясь сдерживать рвущую его губы улыбку. — Как скажешь, — легко ответил Сону, привыкший к такой черте друга. Чонсон хоть и пытался соблюдать границы: «ты отдельная страна, я отдельная страна», все же, часто без приглашения и разрешения заходил в его «государство» и наводил свои порядки. Это не ешь, то не делай, с этими не ходи. Сону не был против, он совсем не чувствовал, что его ущемляют или ограничивают и, не дай бог, приказывают. Это была своеобразная любовь Чонсона, лучшее, что он мог сделать, это что-то запретить или не одобрить. На самом деле, не так ужасно, как звучит, ведь Сону всегда делал то, что хотел, даже если Пак с пеной у рта просил этого не совершать. Странно, что он так спокойно на его положение отреагировал. Сону ожидал длинную лекцию и причитания, может быть, обвинения, но Чонсон не терял на это время, старший был взбудоражен и взволнован даже больше, чем Сону его беременностью и это было чертовски на него похоже. Сону так и не дожидается рагу, он сам разрезает фрукт, сочный арбуз неожиданно трескается, прямо в его руках на два полушария, распадаясь на части, привлекая этим звуком занятого нарезкой овощей Пака. Когда Чонсон оборачивается, Сону уже разрывает металлической ложкой сочную внутренность фрукта. — В нем точно куча всякой химии и это самое плохое, что ты мог придумать, — огорченно вздыхает альфа, он себя за этот арбуз уже сто раз отругал, пришла очередь Сону слушать о небезопасности такого фрукта. Самое главное, что он его все же купил, ведь не хотел расстраивать младшего. — Это самая вкусная вещь в жизни, которую я ел, — пробубнил Ким с полным ртом, терзая розовую плоть, она все меньше вызывала доверия у Чонсона. — Загремишь после него в больницу с отравлением и можешь даже не надеяться, что я буду тебя навещать. — В итоге вздохнул Пак, возвращаясь к луку, который стал щипать глаза своим запахом из-за потерянного к нему интереса. — От маленького кусочка ничего не будет, — беспечно ответил Сону, отламывая большущий сочный пласт от общей хрустящей массы, с удовольствием откусывая от нее большой кусочек, позволяя соку залить свои губы и подбородок. Сону был прав, ему от арбуза ничего не будет, ведь тот уже через пятнадцать минут плыл по канализации Сеула после того, как Пак нажал на кнопку слива на унитазе — на момент токсикоза, самого преданного товарища Сону. Что же, эта ночь будет длинной, но немного лучшей, ведь Сону будет совсем не один и даже миллион протестов, которые омега обосновывал своей отвратительностью в этот момент, не сработали на Чонсоне. Когда его пугала рвота и плохой запах. Он буквально держал блюющего Сону на своих руках и чувствовал себя на самом правильном месте в мире. /// Чонсон изучал много литературы об отцовстве, первой беременности и ребёнке в первые годы жизни и тот факт, что омеги становились до безумия сентиментальными на определённых стадиях их беременности, его не удивлял. Удивляло лишь то, что рассмотреть в маленьком экране крошечный комочек он не способен не из-за помех, а из-за застилающих глаза слёз. То, что Сону мог заплакать от любой мелочи уже не новость, это его умиляло и лишь иногда беспокоило, но что он не был в состоянии остановить беспорядочный поток слёз, когда экран транслирующий ситуацию внутри матки омеги повернули к нему — было большим открытием. Сону, замечая слёзы альфы, смотрит удивлённо, сжимая в своей руке руку старшего сильнее. Это первое УЗИ, первое знакомство будущих родителей, точнее Сону с его ребёнком и Чонсона с… с тоже его ребёнком, ведь в другом ключе Пак и не думает. Как-то Чонсон и не представлял, что существовать эти два маленьких человечка смогут без него, они не могут. Он не может, видимо, тоже. На самом деле, он не видит ничего особенного, просто серо-чёрные помехи и какая-то точка, странно скрученная, но акушер уверенно ему показывает, что самая большая часть это голова, а поменьше — туловище, а ручки и ножки даже не видно, зато он около пяти тире шести сантиметров и весит как стик кофе. Чонсон сам вытирает измазанный в слизком геле и совсем не прибавивший в весе живот, самый обычный, что и был у омеги, но точно оберегающий в себе миниатюрное чудо, у которого обязана быть улыбка Сону и его ужасный вредный характер. Просто должны. — Не плачь, хен-и, — Сону наблюдает за мужчиной так трепетно и тщательно вытирающим его живот и словив момент, когда врач отворачивается, тянется к его лицу рукой, нежно обхватывая одну из горячих влажных щек ладошкой. — Он как спичечный коробок, — прильнув к тёплой ладошке, обескураженно шепчет Пак, показывая пальцами длину малыша, — такой крошка, такой маленький. И такой беззащитный. Сону соврет, если скажет, что его не умиляет эта картина покрасневшего и растроганного Чонсона, самоотверженно жмущегося к его руке и наглаживающего его уже чистый живот. Слишком редко он видит таким друга, чтобы пропустить это мимо своего внимания. — Не переживай, обещаю, что он в самом безопасном месте, пока тут, — Сону кладёт свою свободную ладонь на ладонь Чонсона на своем животе, — его никто не обидит. — Его и здесь никто не обидит, — уверенно говорит Чонсон, хоть и его шмыганья носом совсем не выглядят круто, — я никому не дам вас в обиду. И тут глаза слезятся уже у Сону. Но он не смеет плакать и беспокоить альфу ещё сильнее, иначе его ноги перестанут встречаться с землей, его просто наконец-то, как и обещали миллион раз, возьмут на руки и скажут послушно сидеть и беречь себя. /// Проблема находит их там, где Чонсон её ожидал меньше всего. Он стоит задрав голову к белому яркому потолку, слушая тихие всхлипы за дверью, об которую опирался спиной. Он, на самом деле, любил шоппинг всем сердцем, но сегодня обстоятельства вынудили его ненавидеть все бутики, милые кофточки по акции и примерочные с замком. — Сону-я, — зовёт Чонсон в очередной раз, пока его сердце рвётся от состояния омеги. Такой обиженный и переживающий. Чонсон знает, что повышенная чувствительность это побочка беременности, но эта информация никак его не успокаивает здесь за дверью, пока на пуфе в примерочной рыдает в кашемировую кофточку Сону. — Отстань, — невнятно отзывается Ким, шмыгая громко носом и заходясь новым плачем снова. — Я принёс тебе эмку, посмотри, кофточка такая же розовая, точь-в-точь, как твоя, — пытается все же Чонсон, заведомо зная, вряд ли это поможет ранимой душе Сону, которому пора осознать, что он беременный и в этом положении набирать вес не просто нормально, а необходимо. И что обычные магазины с обычной одеждой не всегда могут предложить то, что нужно телу кругленького омеги со своими интересными зонами. Такими, например, как живот по форме напоминающий тот самый небольшой арбуз, который на первых сроках искал Чонсон по всем рынкам. Это двадцатая неделя и, очевидно, что милый животик Сону начал увеличиваться пропорционально тому, как в нем рос и развивался малыш, поэтому, некоторая одежда, которая не имеет свойство оверсайз, могла быть немного мала или тесна. Почему-то, Сону не мог принять тот факт, что ему нужно будет изменить номер размера одежды. — Я не хочу эмку! — возразил Сону приглушенно, но с ярым протестом, — хочу свою эску. — Но теперь эски для двух маленьких солнышек будет маловато, не так ли, милый? — стараясь не давить на и так нестабильное эмоциональное состояние омеги, как маленькому объяснял Чонсон. — Лучик стал совсем большим и хочет тоже часть твоей одежды. — Разве вырос только живот, — причитал Сону за дверью, хлопая ладонями себя по ляжкам в досаде, — а мои щеки, они же ни в одно селфи не влезут, — это Чонсон уже слышал, и, вроде как, убедил в обратном, но история повторяется, — а мои ляжки… штаны тесные, неудобные, давят мне, — бурчал Сону, дергая как раз части распахнутых джинсов, которые хоть и были сделаны из тянущегося материала, но совсем неудобно давили на живот и сползали с прибавившей в весе задницы. — Мы купим новые штаны, в сто раз лучше и кофточки разные, сколько хочешь. Хочешь на заказ пошьем по твоему собственному дизайну? — прислоняясь виском к прохладной двери, успокаивающе говорил Чонсон, нагло используя альфа феромоны, чтобы немного успокоить нервного омегу. — Но я не красивый, — после минутного молчания нашел новую причину для истерики Сону, хотя уже давно не плакал. — Но ты невероятно красивый, — возразил сразу Чонсон и в этом не было и грамма лжи. Говорят омеги во время беременности становятся невероятно привлекательными и красивыми, Чонсон думал, что это бред, пока сам не увидел. Сону был красивым, но сейчас он нереальный. Его бедра прибавили в весе и тот самый зазор, над которым омега дрожал, как над фарфоровой статуэткой, заметно уменьшился, животик уже натягивал все любимые кофты и свитера Сону, имея невероятно красивую округлую форму с плавным переходом от груди. Грудь в свою очередь немного набухла, что обязало Сону для удобства носить хлопковые топы. Лицо стало заметно круглее, а щёчки казалось только сильнее налились розовым оттенком, давая понять, что кровь в парне бушует горячая, здоровая. Запах — это отдельная тема, очень яркий, но с примесью чего-то инородного. В научных журналах Пак читал, что омеги часто перенимают нотки запаха пары в период беременности, а случаи проявления запаха ребёнка были невероятно редкими, ведь мало деток могло похвастаться ярким запахом, зачастую он формировался к трём годам жизни, а раскрывался в период полового созревания. Сону из инородного к своим мандаринам забрал его морскую свежесть, ведь они были практически всегда вместе, а почти незаметный на фоне мандарин запах ели слегка усилился на общем поле запахов, исходящих от омеги. Но Чонсон мог поклясться, что чувствовал помимо этого запах молока, был ли он Сону или это у него нездоровые галлюцинации — непонятно, но истиной было то, что запах омеги мог успокоить самый сильный шторм, который только мог быть в его душе. Скрывать тяжело свою невероятную привязанность, Чонсон старался, но ему сложно. Все чаще Сону хочется посадить к себе на колени, обнять, как драгоценность всего мира и наслаждаться его тонким голосом, целовать лицо и кожу на теле до исступления, пока не сотрутся губы. Желание ласкать и гладить самые разные участки тела морили мужчину до изнеможения и лишь какая-то крупица того, что они просто друзья, одергивала Чонсона от этого. — Не ври, — бормотал Сону, явно польщен комплиментом, но не показывающий этого. — Ты такой прекрасный, мне так нравится твоя фигура, твой животик и ножки, а твои щёчки, я хочу их целовать каждую минуту своего существования, — невероятно искренние слова, более честен Чонсон казалось не был. — Так целуй, — неразборчиво пробубнил Сону, заново растроганный такими словами. — А? — Пак не думал, что это именно то, что имелось в виду, казалось, ему просто послышалось и, видимо, это так, раз в ответ Сону раздражённо простонал: — И что же мне делать? — Идти в другой магазин, — очевидно выдохнул Пак, когда дверь тихо отворилась, а на него посмотрел красный и взлохмаченный омега. — Для толстых? — уточнил печально Сону, яро демонстрируя выглядывающий животик из расстегнутой молнии и подстреленного свитера. — Для беременных, — ласково сказал Чонсон со всей нежностью, которая у него была, наклоняясь к голенькой коже, оставляя прямо над пупком щекотливый поцелуй. /// За окном была самая настоящая метель, иногда свойственная для марта. Сегодня отметка минусовой температуры в этом месяце била свои рекорды, но в маленькой квартире Сону было невероятно тепло. Из наполовину открытого шторкой окна на улицу проливался нежный приглушённый свет от ночника, а самих парней освещал яркий свет от телевизора, на котором они смотрят забавный мультик, выбранный Сону. Вокруг витает запах мандаринов и стоит усиленный морской бриз, ведь Чонсон специально перестал принимать подавители для успокаивающего эффекта ради омеги и малыша. Они сидели на диване, Сону завалился на старшего практически всем своим телом, уложив голову куда-то на плечо, но уже больше под подбородок, в шею, тихо хрустя маленьким печеньем кнопочкой с молочной начинкой и песочной крошкой, которая сыпалась ему на огромное домашнее худи. Чонсон сидел, казалось, ещё ближе к Сону, чем тот к нему, обнимал младшего одной рукой за плечи, а второй гладил острую коленку и мягкое бедро в зоне своей доступности. В доме отлично работало отопление, а Чонсон и сам был как печка, от которой младший не отходил ни на шаг, поэтому, он все чаще снимал не удобные штаны и оставался в длинных худи, доходящих ему до колен и мягких шерстяных гольфах, чем, несомненно, вызывал у Чонсона приступы умиления и нехватку памяти на телефоне из-за всех тех фото, которые он каждый день для друга делал. Неожиданно умиротворенную атмосферу прервал звук входящего сообщения на телефон Чонсона, что заставило его нехотя убрать руку с чужой мягкой кожи и взять холодный твёрдый телефон. — Что случилось? — в процессе жевания спросил Сону, лишь одним глазом поглядывая за застывшим задумчивым выражением на лице альфы. — Пишет наш акушер, спрашивает какие мы роды хотим парные или…? — Нет! — Пак испугался такой резкой реакции от младшего, подпрыгивая плечами и выгибая бровь, неожиданно огромными глазами уставившись на подорвавшегося на колени Сону, с которого даже слетела пачка печенья на пол. — Что нет? — спросил альфа, сразу же чувствуя чужое волнение и для поддержки уложил свою широкую ладонь на плотную ткань худи, что закрывала живот. — Никаких парных родов! Н-ну… это же, даже не рассматривается, — понемногу тушуется Сону, накрывая своей ладошкой ладонь Пака на животе, что стало приобретённой обыденность в их жизни. — Но я думал не рассматривается вариант того, что ты пойдёшь в родовую один, — высокий лоб Чонсона морщился от нелогичности в словах Сону. Он не мог представить сценарий событий, где у него забирают изнывающего от боли и страха Сону и ведут куда-то совсем одного, где случится может самое разное: от естественных быстрых родов до кесарева сечения. Мысль о том, что он будет просто сидеть под дверью палаты или вообще не находится в больнице, подвергала его ужасу. Он думал, что парные роды та тема, которую они даже не обсуждают, ведь это очевидно, а сейчас, оказывается, младший не хочет, чтобы он находился в родильном. — Ты действительно не понимаешь? — вздохнул Сону, словно собираясь рассказать ему какую-то очевидную истину, — я же там буду рожать, ну… ты же… это, — Сону запнулся, — из меня выйдет человек! — Я в курсе, что люди не отпочковываются друг от друга, — выгнул бровь Пак, стремясь затянуть Сону к себе на колени, младший за всем своим негодованием совсем не возражал, покорно перекидывая ногу через чужие бедра, седлая их. Чонсон так делал не беспричинно. Сону часто говорил, что в позе с раскинутыми ногами ему очень комфортно, хоть и сидеть он так долго не мог. — Не могу понять твоей реакции, ты не хочешь делить этот момент со мной? Альфа даже не пытался скрыть грусть в своем голосе, до самих родов им ещё было далеко, хотя их ориентировали на начало лета, что, казалось бы, уже совсем скоро. — Нет, не в том дело, — чуть смягчился Сону, убавляя громкость своего голоса, — Чонсона, это не момент, это чистой воды муки. Ты же понимаешь, что я буду весь красный, мокрый, замученный, буду кричать и, вероятно, плакать и мне будет очень больно, — перечислял Сону, загибая пухлые пальчики, с которых уже поснимал все кольца, что были ему малы из-за отёков. — И ты хочешь, чтобы я оставил тебя в таком состоянии одного? — не веря в это, переспрашивал Пак, широкими ладонями поглаживая спинку Сону и животик, доступ к которому имел только он. Он не часто трогал живот, не потому, что не хотел, а потому, что знал — это не самая лучшая привычка. Лишь иногда он гладил кожу по просьбе Сону или когда в этом была необходимость. Сону ему говорил, что иногда ощущает странные движения внутри, это как небольшая вибрация или еле ощутимый толчок, конечно, это чувство было доступно лишь для него, но Чонсон не терял надежды ощутить это тоже. Услышать, как в его ладонь толкнётся, например, маленькая пяточка уже подросшего малыша, но это будет позже. — Но какой резон тебе быть там, смотреть на такой ужас и… вообще на всю эту атмосферу, разве это не… — Сону замялся, поднимая голову к потолку, чтобы избежать зрительного контакта, — отвратительно? Дрогнувшим голосом прошептал он. Его милые хитрые глаза налились слезами, пока голос совсем терял громкость. Сону думает, что Чонсону будет отвратительно присутствовать на его родах? Да это не просто ложь, это бред чистой воды! — Сону-я, смотри на меня, малыш, смотри на папочку, — ухмыльнулся Пак, что заставило и Сону улыбнуться сквозь слёзы. Они в последнее время часто шутили, что Чонсон, как самый настоящий папочка, не подозревая, что волнует эта шутка обоих. Чонсон это на самом деле так и чувствовал, он себя никак не позиционировал, кроме как второй родитель, отец — если так угодно, партнёр Сону. Да, они вроде как друзья все ещё, но их отношения начали меняться в более интимные ещё задолго до беременности Сону даже, просто у Джея не хватило мозгов быстрее распознать свои чувства и сделать Сону своим. Он, по сути, его и был, но не по факту, конечно же, без соглашения ролей. Чонсон не думал, что Ким сможет уйти или куда-то исчезнуть, ведь он был всегда рядом. Как должное. Но стоило помнить, что ничейное может прибрать к рукам любой желающий. Больше Джей Сону ничейным не оставит. — Я умру, слышишь, если не буду рядом, — не преувеличивая ни на грамм, говорил Пак, — мне необходимо быть рядом, держать твою руку, делать эту дыхательную гимнастику, за которую мы отвалили кучу бабок на курсах, если я не услышу первым звуки лучика, то считай, пропущу один из самых значимых моментов в своей жизни. Сону-я, я буду рядом, прямо с тобой, можешь на меня кричать и ругаться, но я не уйду. Сону чувствовал как под рёбрами болит и как гудит что-то в животе от этих слов, за что ему такой невероятный человек. Сону не знал, чем заслужил Чонсона, но был благодарен каждой крупицей своей души за это. Драгоценные, словно кристаллики слёзы бежали по розовым щекам Кима, когда он снова посмотрел на старшего, тихо всхлипывая и поджимая губы. — Золото, не плачь, я тебя в жизни не брошу, никогда, — шептал Пак, желая собрать все солёные капельки губами, да только одергивал себя, вместо этого поднимая дрожащую руку, убирая длинными пальцами влагу. Сону плакал, чувствуя, как он благодарен этому человеку, чувствуя себя самым крошечным и защищённым в руках Джея, ощущая, словно он сам в утробе и безопаснее места ему не найти. Горячий лоб Сону боднул в лоб Пака, а его руки поднялись к чужому лицу, подобно самого Чонсона, поглаживая мужественные скулы и щеки. — Хочешь, чтобы я был рядом? — вкрадчиво спросил Пак, почти в самые губы Сону, такие покусанные и красные, надутые от слёз. — Очень хочу, — почти беззвучно кивнул Сону, сам сокращая тот мизер расстояния между их лицами. Трепетный поцелуй-бабочка расцвёл на губах Чонсона, как и ещё несколько таких же в верхнюю острую галочку и нижнюю полную. Невероятный момент ловил Пака металлическими рукавицами и держал крепко, желание поддаться искушению восседающему у него на бедрах было сильнее, чем необходимость дышать, но что-то мизерное, все ещё его останавливало. Осознания в глазах Чонсона было очень много, он не мог поверить в то, что это происходит реально. Но нелогичность момента все сильнее дергало его и не давало продолжить их минуты откровенности. — О боже, прости, — уворачиваясь от очередного поцелуя и каменея всем телом, вздохнул Чонсон, он просто не должен, хоть и не начинал это. — За что? — шмыгая забитым носом, более трезво спросил Сону, хватая паникующего мужчину за плечи и возвращая его на место, прибивая к спинке дивана. — За то, что мы любим друг друга и хотим стать одним целым, или хочешь извиниться за свои чувства, за любовь, в которую кутаешь меня с детства или за что, Чонсон хен? Ты же не боишься какой-то хрени вроде того, что это не твой ребёнок? — и на это Пак незамедлительно ответил отрицательным кивком. Конечно, он не боится ребёнка, он лишь его и неважно какой набор генов в нем будет преобладать, настоящий отец лучика только удосужился выбросить его в эту гонку жизни между сперматозоидами, а дожил до этого момента малыш лишь из-за стараний Сону и Чонсона. И будет жить и расти в дальнейшем тоже в их окружении, в их опеке. Его ничего не пугает, кроме как то, что Сону расценит его неожиданные чувства неправильно. Неожиданные ли? — Тогда почему ты так реагируешь, ты меня не хочешь? — дрогнувшим голосом спросил Сону и на это Чонсон ответил ещё быстрее, чем на прошлый вопрос. — Я тебя хочу дико, — Альфа Чонсона натягивал все цепи, на которых он его держал, казалось, одно неправильное движение и от самообладания, тренированного годами, не останется и следа. — Тогда бери, я весь твой, — то самое неправильное движение выразилось в том, как Сону быстро сумел снять со своего тела худи, оставаясь на его коленях совсем обнажённым, без белья и топа, в одних лишь гольфах на тонких голенях по бокам от его бедер. Светлая фарфоровая кожа, мягкая и на вид и на ощущения, набухшая немного грудь, аккуратный животик и плотные ляжки, сжимающие его бедра. Чонсону не хватало воздуха и слов, пока его руки жили отдельной жизнью, сразу обхватывая тело Сону, желая прикоснуться к каждому участку его невероятной кожи. Слабый стон сразу вырывается из омежей груди, когда его наконец настигают губы старшего, нетерпеливо сминая и мокро облизывая. Все слёзы Сону высыхают на его щеках, стягивая кожу из-за пламени, которое разгорается между двумя парнями. Руки Чонсона правильно находят свое место на плюшевых бёдрах, словно там был отпечаток для них, будто это место для него изначально. Чонсон все отрывался от Сону, пытаясь найти в его глазах страх, недоверие, но там были только нежность, желание и страсть. — Целуй меня, целуй, хен, — молил Сону, зарываясь пальцами в коротко выстриженные волосы альфы на затылке, которых еле хватало, чтобы схватится за них и потянуть вниз. Сону кусал чужие губы и елозил по нему задницей, пытаясь наклониться все ближе, но его круглый животик мешал прилипнуть к мужчине так, как Сону того хотел. Их губы ловили вздохи и стоны друг друга, а молочный вкус печенья теперь оказался и на языке Чонсона, пока он самоотверженно вылизывал маленький ротик омеги, лаская кончиками пальцев все доступные участки кожи, заставляя парня на себе дрожать. Сону отстранился с очередным хныканьем. — Что такое? — сразу спросил Пак, поглаживая взмокшую шею, когда Сону опустил лоб на его плечо, пряча лицо. — Я устал, не могу больше так сидеть. Сону был требователен всегда, а во время беременности это обострилось лишь сильнее, но Чонсон готов был исполнить любую просьбу, любую прихоть, ему это в радость. — Как хочешь? Хочешь лечь? Я сделаю все сам, просто ложись, как удобно, — просил Чонсон, чувствуя, как возбуждение крепко его держит. Ему необходимо слизать весь естественный вкус с каждого миллиметра гладкой кожи, поцеловать грудь, бедра живот и ноги Сону. Зайти так далеко насколько позволит их положение. — В спальне удобно, — Сону сполз с чужих коленей, опускаясь на слабые ноги и вытягивая на ноги и Пака. Чонсон сразу обнял Сону, доходя с ним до спальни, словно склеенные пингвины, не прекращая весь путь целовать доступные участки голой кожи, покрытой мурашками. — Тебе не холодно? — Я горю, хен, но мне мало, — заламывая брови, игриво шептал Сону, выгибаясь под поцелуями, — сожги меня до конца сегодня. Чонсон был точно альфа, который заботился о любимом омеге. Растопить Сону на шёлковом постельном было его главной задачей, оставить невидимые отпечатки от своих губ и рук на чужом теле. Нежно и ласково, трепетно и интимно. Сону плакал от того, насколько ему было хорошо, насколько Чонсон был правильным партнёром, насколько Ким хотел ему отдаваться. Никакого проникновения не случилось, лишь безграничная любовь и мокрые касания, потому что Чонсон боялся сделать плохо, да и не хотел заканчивать сексом, отдавая их первую ночь более сильным ощущениям. — Прости, Сону, прости, — шептал на ухо красному и расщеплённому на атомы Сону, прижимаясь к его боку и время от времени проникая языком в его ушную раковину, что заставляло омегу дрожать невероятно сильным образом, пока руки альфы не останавливались ни на секунду. — За что? Чонсон-и, за что? — между тяжёлыми вдохами спрашивал Ким, стараясь быть ближе к мужчине и ещё ближе. Он обнимал его руками, чувствуя какая влажная медового цвета спина, ощущая, как капельки пота капают на его кожу, когда Пак снова наклоняется над его телом, словно жаждущих хищник над оазисом с чистой водой. Их кожа соприкасаясь друг с другом буквально скрипела — насколько им было жарко. — Что так поздно, что поздно решился… поздно понял, заставил тебя ждать, — губы не знали, что им делать: говорить трогающие душу слова или порхать над светлым взмокшим полотном — приходилось чередовать. — И ты прости, — плакал Сону, пока его тело вытягивалось от новых откровенных действиях чужого языка и губ на своих самых скрытых зонах. — Ты тоже меня прости. /// — Чонсон хен! Иди сюда, иди сюда! — кричал Сону из спальни старшего, пока Чонсон исполнял очередную прихоть его маленького колобка. Живот Сону уже не скрывала ни одна оверсайз вещь, а ходить он стал осторожнее и медленнее из-за чего у Пака и появилось такое глупое сравнение. Бросив нарезание фруктов и так полюбившегося Сону сыра, Чонсон сломя голову помчался в комнату, чуть не сбивая по пути стулья и врезаясь в угол дверного откоса. — Что случилось? — он находит Сону в совершенно безопасном положении по его меркам, сидящего ровно по центру его постели, в окружении разных сладостей и откинутым к ним лэптопом, где Сону искал фильмы. Он, наверное, пересмотрел весь кинематограф за последние десять лет, за период своей беременности. — Скорее подойди, — почти шипит Сону, поднимая длинный подол широкой футболки на себе и оголяя чуть напряжённый животик, который, по словам врача, иногда может напрягаться сам по себе, потому что уже пришёл период подготовки матки к предстоящим схваткам. — Да, малыш, что-то болит? Чонсон садится около омеги, подбирая под себя ноги и внимательно осматривая младшего. — Тише, Сона, тише, дай руку, — Ким потянул чужую, как обычно, горячую ладонь, которая несомненно прекрасно ощущалась на его коже, к своему круглому животу, опуская ту чуть ниже пупка, слева, при этом жадно наблюдая за чужой реакцией. Брови Чонсона некоторое время были нахмуренны, пока он ждал, что такого хочет показать ему Сону, понемногу понимая, что могло случиться, но когда он почувствовал своей ладонью ощутимый толчок, лицо мужчины заметно дрогнуло, а выражение поменялось кардинально. Брови Чонсона взлетели вверх, пока его губы приоткрылись скручиваясь в букву «о». Сону с улыбкой наблюдал за такими искренними эмоциями своего альфы, замечая блеск в мокрых глазах. Толчок в ладонь повторится спустя пару секунд чуть ниже и после него сразу второй, что заставило Сону вздохнуть. — Впервые пинается так, — сам находясь в невероятном восторге, шепчет Сону, укладывая свою ладонь около руки Чонсона, — как только почувствовал, сразу позвал тебя, он уже такой резвый, так и говорит, что хочет поскорее к нам. Хихикал Сону с нежностью наблюдая за сложившимся над своим животом альфой. Пак пошёл дальше, он притулился ухом к натянутой коже, слыша помимо пульсирующего движения крови более глухие звуки. — Просто фантастика, — думал вслух Чонсон, обхватывая нежно живот, чтобы не пропустить и малейшего движения лучика. — Он слышит нас, интересно? Чонсон читал о том, что должен, что на этом сроке малыш уже слышит то, что происходит вокруг Сону, но, по факту, ему этого никто никогда не скажет. Неважно, пусть их лучик слышит или не слышит, но Чонсон говорит: — Малыш, я тебя очень жду, хочу тебя уже увидеть. Мы тебя очень любим, маленький, — воркует Чонсон, оставляя прозрачные поцелуи то там, то там на круглом животе, увлечённый до тех пор, пока не слышит над собой всхлипы. Поднимая глаза и голову Пак уже знает, что увидит, но ему все равно необычайно сложно смотреть на поток бриллиантовых слёз из невероятных глаз цвета осени. — Чего ты? — тянет Чонсон, поднимая руку к лицу Сону, стирая указательным пальцем влажные дорожки. — Ничего, — мурчит Сону, тоже поднимая руку и обнимая шею Чонсона, подтягивая его ближе, шепча в самые губы, — просто я сейчас очень счастлив. Их поцелуй выходит со вкусом улыбки и сладких карамелек, которые до этого ел Сону. — Привыкай, теперь так будет всегда, — отстраняясь, уверенно говорит Пак и Сону ему верит. Ведь Чонсон ни разу его не обманывал. Так и есть. Счастье преследовало их всегда. Далеко с самого начала, но заметить они его смогли совсем недавно и уж больше оно из их внимания никогда не уйдёт.