Глаз Нептун

И ты даже представить себе не можешь, как сильно тебя может обмануть собственный мозг.

Феликсу порой кажется, что он живет на Нептуне. Остальные люди будто вымерли от ядовитой атмосферы и жестокого холода, а он мутировал в нечто субъективно мерзкое и остался живым. Здесь все бесконечно синее, холодное и враждебное. Воздух отравляет легкие токсичными газами, превращая их в гнойное месиво. Глаза стеклянные, а в сердце льды аммиачные, метановые. Снова слышатся шевеления под кроватью, но тело не выпускается из осознанной комы. Феликс ловит стекляшками вместо глаз, синие пиксели утреннего мироздания. Снова не спал всю ночь и искусал губу в кровь. Она теперь пульсар. Шевеления превращаются в шумные движения, от чего уши сами собой начинают двигаться вместе с загривком. Синие стены шипят, пузырятся и сдавливают в тиски. Закристаллизовавшиеся легкие наконец-то начинают дышать. Воздух кислый, тошнотворный. Голова тяжелая. Снова болит, но от обезболивающих уже дыра в желудке. Мутит жутко, особенно если свеситься с кровати и заглянуть под неё. А оттуда кто-то смотрит. Феликс это чувствует. Он ощущает чужой запах, замечает блеск глаза Нептуна. Уже не страшно. Это продолжается примерно месяц. Но сегодня некто показался больше, чем обычно. Значит, скоро ему надоест прятаться. От звона будильника сердце уходит в пятки и больше не возвращается на место. Вакуум лопается, запуская в комнату волну посторонних звуков. Пора надевать уже поношенный скафандр и залить Марианскую впадину в желудке жженым кофе. Феликс усердно замазывает черные дыры под глазами-океанами, старательно зажигает под ними звезды дешевым глиттером. В старшей школе, как обычно, неспокойно. Для Феликса зловеще. Он снова получает пинки и насмешки. Космодром. А Ян Чонин все еще хороший. Теплый, спокойный и такой добрый. Он всегда улыбается, принимает и понимает. – Под глазами пояс Ориона? – парень в черном пальто улыбается по-лисьему так широко, что глаза превращаются в две очаровательные щелочки. – Привет, Чонин. Ты как всегда поражаешь умением сказать невероятные слова, – у Феликса с громким железным лязгом приподнимаются уголки губ. – Пойдешь сегодня в Гуся? Говорят, там сезонные коктейли по большой скидке. Но Феликс не успевает произнести и слова, как его нарочно сбивают с ног. Истощенное тело на секунду зависает в пространстве, а после зажимается сталью гравитации.

«Я еле держусь на ногах».

Кости дрожат от падения, а перед глазами осколки звезд. – Поднимайся, – теплые руки сжимают острые, холодные плечи и помогают оторваться от пола. – Выкинь меня в открытый космос, умоляю. – Феликс старательно поднимается, опираясь на шкафчик. – Чтобы ты светил там вместо Ориона? А Ян Чонин все еще хороший. В тот день голова болела сильнее, чем когда-либо. Это было высшее предзнаменование, ведь ночью появился Он. – Ёнбоки-и-и, – голос послышался откуда-то из глубины сумрачной комнаты. – Как же долго я тебя ждал. На кровати кто-то лежал. Так нагло и угрожающе, что у Феликса руки покрылись мурашками. Миллионы маленьких насекомых под кожей. Нужно было бежать. Свет внезапно ослепил глаза. На тумбочке зажегся светильник. Сердце и желудок разом сжались. Кровь была везде. Размазана по полу, на постельном белье, на его одежде… Опасность холодила ребра и душила горло. Перед ним было чудовище. Самый настоящий монстр. – Чего ты встал там, как не родной? – он кровожадно улыбался, приставив окровавленный нож к языку. В глазах блеск погребения. Они разные, как у Воланда. Но только один не зеленый, а синий, как Нептун. Посмотришь в него и превратишься в лед. У Феликса будто язык запал в горло. – Ч-что ты сделал? – это все, что удалось выдавить из себя. Слова были настолько хриплыми и тихими, что сказанное будто растворялось в воздухе. Монстр на кровати залился лающим смехом. – Ты… чудовище, – голос совсем сел. – Я? А может ты? Открой глаза и проснись, – он слишком быстро оказался рядом. – На чьих руках кровь, Ёнбоки? Феликс зажмурился и рванул в ванную. Тело предательски задрожало, а глаза защипало. Кровь была везде. Алая и густая, размазывалась до самых локтей, пачкала белоснежную ванну и продолжала жадно лизать металл. Лампочка в светильнике внезапно лопнула, протыкая плоть осколками стекла. В темноте блеснули оскал и свежий открытый шрам вдоль синего глаза Нептуна. – Ты же так этого хотел. Поэтому я всех убил. Я родился лишь за этим. Так чего же ты ревешь? Дверь в комнату хлопнула также внезапно, как исчез Монстр. – Феликс, что… Чонина не должно было быть здесь. Но ведь он хороший, поэтому беспокоился. Лучше бы он не приходил. Лучше бы он не был хорошим. Возможно, тогда ему бы не было так больно ощущать реальность.

***

– Доброе утро, мистер Хван. – Доброе. Как прошла смена? Молодой, но уже истощенный мед брат грустно улыбнулся и ехидно начал жаловаться. – Наша любимая престарелая звезда снова всю ночь рассказывала мне, как я похож на ее третьего мужа. – Будь с ней аккуратнее, а то и не заметишь, как станешь четвертым, – прыснул Хёнджин. – Упаси Бог. Девятое крыло психиатрической лечебницы, как обычно пахло безумием, застиранными простынями и хлоркой. От серых стен коридора исходило эхо какой-то классической композиции. Вивальди? Шопен? Доктор все никак не мог ее расслышать. Трещины поглощали и уродовали звуки до неузнаваемости. – Как сегодня мой пациент? – Хёнджин, наконец-то, смог разобрать симфонию Бетховена. Ошибся. Теряет хватку все же. Стареет, наверное. – Пришел в себя. Ревел всю ночь под одеялом. Хван вздыхает. Час от часу не легче. Любое состояние Ли Феликса — это всегда тяжело. Нужно было его навестить. Бедный, бедный мальчик. В голове снова начал прокручиваться их уже постаревший разговор, как старый диафильм, хрустя древней пленкой. – Что ты чувствовал, когда в детстве твоя мать надевала на тебя платья и отказывалась воспринимать мальчиком? Этот разговор состоялся, когда Феликс уже начал доверять новому психиатру. В кабинете горела ароматическая палочка с сиренью. Приторно и тошнотворно. – Не знаю… Мне кажется, сначала я ничего не чувствовал. Просто ничего не понимал. Но потом я начал все больше думать о предательстве и о том, что меня не принимают. Из меня хотели слепить невесть что… Она упивалась моими страданиями, когда разыгрывала все это перед друзьями. После этого они и начали издеваться надо мной… Я просто… говорил себе, что все это происходит не со мной. Повторял как заведенный. «Я не здесь. Меня здесь нет». Так хотел отомстить ей, но был таким слабым… Теперь не понимаю, кто я такой. Не чувствую течения жизни. Вообще не понимаю, что это такое. А в голове этот противный голос матери повторяет «Ёнбоки, Ёнбоки». Феликс прижимает к груди подушку с травами, силится что-то сказать. – Ты всегда носишь эту подушку ко мне на приемы. Она так сильно важна для тебя? Расскажешь, почему? – Чонин подарил мне её. Она пахнет, как поле и напоминает мне время, когда я был счастлив. В тот год я провел все лето у бабушки в деревне. Это ощущалось, как другой мир. – Тебе нравится Чонин? Он хороший человек? С ароматической палочки падает пепел. Из приоткрытого окна тянет слякотью. – Да. Он был единственным моим другом. Но я не понимаю, как это, когда кто-то нравится или, когда ты любишь. Не думаю, что в своей жизни я видел достаточно любви. Но Чонин, – Феликс осекается на секунду, задумывается. – Он светит мне сигнальным огнем на моей газовой планете. И я просто иду за ним. Думаю, кем бы не был Ян Чонин, он бы все равно мне нравился. На Нептуне или же на Земле. – Вы продолжаете общаться? Феликс тут же гаснет, зарывается в облако из газа и льдов. – Нет. После всего этого… Я не уверен, что он хочет меня вообще видеть. Сидит теперь и думает, с каким ублюдком дружил. Но я правда ничего не делал. Хёнджин медленно вздыхает. Это всегда самая сложная часть. За окном начинает моросить. Кофе на столе совсем остыл. Мальчик напротив смотрит глазами, полными боли. Её там целые океаны. Однако, он не может их высушить. – Расскажи мне о нем. Я думаю, сейчас у тебя получится. – Он это как будто ты, но в то же время не ты. Точнее, его внешность полностью твоя. Я называл его Монстром. Он вылез из-под моей кровати. Это странно, я знаю. Но Монстр знал про меня все. Знал всех моих обидчиков. Это он с ними расправился. Я не смог его остановить… – То есть в мире существует человек, который является моей копией и преступником? Но у меня нет брата близнеца. Феликс молчит, прекрасно осознавая абсурдность своего рассказа. Хёнджину требуется время, чтобы начать этот нелегкий разговор. – Послушай. Взлом вашего дома так и не удалось установить, как и найти этого человека, о котором ты всем рассказывал. Феликс, Монстра никогда не существовало. Все это время им был ты сам. Ты пережил очень сильную травму, с которой сознательно не мог справиться. Поэтому ты вытеснил сам себя, заменив на новую, сильную и жестокую личность, способную на кровавую месть. С моим лицом. Вы буквально сражались с ним, но только у тебя в голове.

***

В палате пусто, а пол усыпан скелетами сухоцветов. Хёнджин не знал, что в той самой подушке с травами Монстр хранил маленький кухонный ножик для яблок. – Ублюдок! – у Хвана натягивается каждая мышца и кровь начинает циркулировать с бешеной скоростью. Из туалета доносятся громкие всхлипы. Феликс сидит у стены. Снова окровавлен. Приставляет ножик к худому горлу и в голос ревет. – Он хочет убить меня. Я пытаюсь… Я… – голос сбивается. – Он говорит, что я предал его. Я создал его… – Мальчишеские слезы пробивают до дробления ребер. Сердце будто крутит в мясорубке. Хёнджин падает на колени. – Помогите мне, прошу. В ту ночь Феликс, обколотый препаратами, видит во сне Чонина, парк аттракционов и снег. А Хёнджин бесконечно плачет, разрушая стену докторской объективности.

«Помогай, но никогда не пропускай всю боль пациента через свое сердце. Иначе сойдешь с ума».

– Простите, учитель… Кажется, боль этого мальчика хотела перерезать ему горло, но вместо этого пронзила маленьким ножиком для яблок мое сердце.