Двое, не считая Веника

      Всё началось с того, что лучший математик всея универа, самый крутой мужчина на районе — по скромному мнению студентов-прогульщиков, — «свой в доску» — как некогда обозначил его Побрацкий, в общем: мечта, а не преподаватель, — открыл набор в группу внимательных, хорошеньких студентов. Он спокойно мог подойти на пары к своим коллегам математикам и спросить у них надёжных мальчиков и девочек для одного секретного дела.       Первые студенты, к которым он заглянул, конечно, шептались на обеденном перерыве об этом — так новость всего за час разлетелась по всему корпусу, а на следующий день по ещё трём, через неделю весть дошла и до прогульщиков. Слушок ходил, мол, студентов отбирали, чтоб опыт какого-то там американского — или это был канадец, или кто-то ещё, короче, не важно особо — профессора повторить, ну с той самой историей про идеальное убийство. Казалось, что слушок тот пустили старшики, лишь чтобы напугать перваков, но, когда некоторые особенные паиньки студенты стали пропускать пары и их отмазкой было «особое дело первостепенной важности», становилось не до смеха всем.       Побрацкий образно выражался, что математик тот — держит их район. По факту, если честно, так всё и было: профессора уважали, поэтому и студентов с ним легко отпускали. Но «дело» было совсем иным, нежели успели себе надумать студенты.       Созвали их значит, как рыцарей Камелота, на борьбу с ужасными чудищами под названиями грозными «Леди Шпоры и Господа Списывании», подняли все математики красные знамёна и отправили студентов добропорядочных в бой неравный, следить за протеканием великих школьных олимпиад. А если серьёзно и без язвительных процессов — математик направил на пару часов в день посидеть с детишками, работа не пыльная, оплачивали её плюсиком в журнальчик — так, глядишь, и заветный автомат по математике поближе как-то будет. Олежа, разумеется, мальчик умный и сам сдать всё на пятёрку в состоянии, но если можно не париться, то зачем, собственно, париться? — с философией и её важнейшими вопросами у него, как видно из примера выше, проблем в своё время не было.       Ну и что, Олежа не человек что ли? Очевидно, он замечал каждый второй (уж в этом то он был уверен) нервный, беглый взгляд школьника к соседу, если в шахматном — и вообще не шахматном, а шашечном, что за необразованность в устоявшемся обозначении! — порядке их посиделок можно было обозначить таковых. Замечал, но замечаний никаких не делал. Коль не он, так второй наблюдатель верно? Вот только, кажется, у второго наблюдателя, сидящего за спинами школьников был объект для наблюдений поинтересней этих самых школьников.       Олежа старательно отводил глаза, непреднамеренно краснея в области щёк и ушей всякий раз, как глаза сталкивались с глазами Антона. Почему тот смотрит на него, неужели у Олежи что-то на лице? — Вот и думай теперь, а точно ли с его внешним видом всё в порядке. И вот всего то со старта олимпиады прошло минут сорок, а Олежа Душнов отвернулся к окну раз пять, и на почти голую стену — исключением висел на ней маленький плакат с полностью расписанной анатомией голубя (сидели они отчего-то в кабинете биологии, а не математики) — посмотрел раз десять.       — Голуби такие интересные создания, — молвил он сквозь приложенную к губам ладонь, как ему казалось, тихо-тихо, вот только по улыбкам на лицах многих — разумеется, включая Антона — уверенность его, мягко говоря, пошатнулась.       В целом, исключая Антона, олимпиада, как олимпиада. Школьники вереницей начинали сдавать листочки уже спустя двадцать минут после того, как приступили к заданиям. К самому первому такому ребёнку Олежа обратился с вопросом и удивлением, сквозящем из лёгкого наклона головы:       — Сдаёшь полностью пустой листок?       — Приглянитесь, листочек не пустой, на нём мои имя, фамилия и класс, а так же гордое «Всероссийская Олимпиада школьников по математике», — последующим листам с точно таким же набором Олежа старался особо не удивляться. Почти все дети, будто бы исполняя ритуал, заходили за Олежу, в угол, пожимали костлявую руку скелету и говорили:       — Помни нас, ежели не вернёмся боле мы, молодыми, Веник, бывай, свидимся ещё на той стороне. — у Душнова мурашки по позвонкам бежали — ой, как пугает его нынешнее поколение, поэтому самое разумное, что он решил сделать — промолчать и не обращать внимания, по крайне мере, стараться.       В один момент, когда школьников осталось не так уж и много, он от скуки взял и принялся решать задачки со звёздочкой. Готов был даже на стену лезть, если бы это обозначало «избежать взгляда, прожигающего дыру в нём». Задачки со звёздочкой щёлкались как орешки, а вот некий загадочный Звёздочкин Антон уже три года отказывался решаться каким-нибудь известным Душнову способом: хоть как его верти, крути, через синус, косинус, да хоть теорему Пифагора применяй — не давалась Олеже эта задачка и всё тут!       Дверь хлопнула в последний раз, а на неровную стопочку листочков упали ещё несколько таковых, и кто-то очень наглый присаживался на край учительского стола, беря всю стопку, постукивая, выравнивая. Олежа же на свой страх и риск поднимал взгляд, встречаясь им с Антоном. Довольным таким — в самом деле мартовским котом, пусть и не был в марте рождён. И резко как-то Олежа забывал изученную им сполна технику отворота: глядели друг другу глаза в глаза, что-то говоря, чуть больше, чем было бы возможно сказать словами через рот.       Антон, будто бы опьяненный моментом, накрывал ладонь Олежи своей, чуть более загорелой, укладывая её поперёк — длинные пальцы на свободе, а кисть в тёплом плену. Думалось Олеже, это всё нереально, стоило проморгаться и наваждение тут же бы спало: пелена перед глазами, в которой Антон весь внимание к нему, рухнула бы и открылся взор на серую действительность и одинокий и покинутый кабинет, где он сидел один. И лишь чувство чужой руки, согревающей его в дождливый, едва отапливаемый вечер, заставляло верить.        Ведя большим пальцем по бледным костяшкам, невыносимо медленно, щекоча кожу, Антон создавал само понятие нежности — складывалось впечатление, что до этого самого момента Олежа её и не знал, не чувствовал ни разу. Плавно разворачивал чужую кисть — ладонью вверх, обводил крохотную родинку между большим пальцем и линией жизни, скользил по ней своей ладонью, как скользили бы изящные фигуристы по катку — так правильно, словно проделывал это всю свою жизнь, — и сплетал их пальцы в надёжный замок.       Может быть, самую малость, неверие в происходящие отражалось на лице застывшего Олежи, и именно поэтому Антон смеялся, приглушённо, спокойно, как-то неожиданно по-домашнему уютно. Наклоняясь к Олеже, сухими губами он задевал висок, затем зарывался в волосы на макушке носом, а Олежа из захвата руку выпутывал, прижимаясь к Антону, пряча красное лицо, утыкаясь в грудь. Руки Антона поразительно быстро находили своё местечко на голове и спине Олежи, притягивали так, чтоб меж их телами и лист с ответами — как меж египетскими пирамидами и землёй — на злосчастную математику просунуть нельзя было, и будто бы растворялись они в друг друге в тот момент, пока игриво смотрящий Вениамин — почётный скелет школы номер три, мужчина в самом расцвете сил, в чёрном фраке и цилиндре на голове, — разделял их покой. А профессор, забывший отпустить студентов домой, мог немного и подождать.