Нежный и Таблеточный

В окна врезаются. В окна Ян-Сама всегда что-то врезается. И люди тоже. Скрученные запястья или сплющенные лица, прикрытые холодными тряпками от синего пламени улиц за деревянной рамой сыпучего окна. Живность здесь тоже сыпучая, плетёт ковры в углах и укрывает потолок от больных глаз. Ян-Сам укрывает всех, и с больными глазами и без. Отторгает людей и принимает подломленные тела, терзая за неосторожность в жизни. Почему отсюда не выходят? Мальчик с 17 палаты влюблён в яркие зеленые жалюзи, в белые скрипучие двери процедурных и мигающие лампы зимними вечерами. Нет, это звёзды подмигивают, украшая палату свечением и теплом на чужих лбах. А женщина со второго этажа, меняющая место своего лежания каждые 4 дня, зачаровано смотрит на ажурный потолок под крышей, разваленный и почти деревянный, но шуршащий, с колючими щепками, что подглядывают в ночи. А также в окна летят птицы, насмерть желательно, по заказу пациентов. Ян-Сам — пузырчатое место, шелестящее глухими зрячими и нежными немыми светлячками, освещающими окна с деревянными рамами. Они молчат за идею, блестят за веселье и пьют белые растворы за упокой. Чонвон терялся, блуждая средь высоких обшарпанных потолков, незаметно подглядывающих за скромными шагами(чтобы не разбудить стены). Выбирать не приходится, цветы ведут прямо в холл с побледневшими коричневыми креслами, с высокомерными люстрами(они зло подмигивают). Мужчина лет 60 пьёт кисло-сладкий, жуткий чай на завтрак и дышит умиротворенностью, будто осталось жить не месяц, а полтора. Рядом сидит забытая кошка-лунтик, чья хозяйка —милая Лиз, вот уже как год упокоилась в сорок четвёртой палате под запах гари со второго этажа. На стенах кое-где, под блестящей инеем штукатуркой остались следы копоти, как впрочем и в сердцах пациентов с 2007 года. На руках тоже, под кожей и на кончике языка, когда особенно тёплые ночи, каждый чувствует гарь во рту и успокаивается — значит, всё в порядке. Темные завитые пряди подушкой кудесницей витают над ушами, цепляя своими искрами чужие глаза, пока их обладатель движется тенью к запретному месту, или же пугающему птиц у окон — кабинет директора Пак Чонсона. Табличка сияет идеально, верно только что помыла старушка, что с основания больницы здесь ночует. Чонсон, или Джей у особо долгих гостей лечебницы, сияет порядочностью, грубой простотой и прямым халатом по понедельникам. Иногда из кабинета доносится 17 этюд Черни — веет безнадёжностью своего веселья. Но если стихнет — что-то не ладное, все это молча примут. Для Чонвона они призрачные, непонятные на слух, но вкусно разящие в сознании. Он крадётся к чистилищу, еще немного и вздёрнет ушками, выходившими при особо любопытных ситуациях. Дверь распахивается раньше, чем рука дотягивается до ручки, а в проёме никого — в Ян-Саме двери живут своей жизнью. Проходит в небольшой кабинет, залитый непонятным золотом с окна, и намеренно игнорирует стул, предпочитая большой неудобный стол ради синяков на бёдрах(хоть от чего-то). — Кто-то умер? — Вы, если не будете говорить со мной, — Чонвон чеканит как на холоде, опуская больничные рукава ближе к пальцам-сосулькам, тянущемся всегда за что-то ухватиться, чтобы убедиться в реальности происходящего. Поэтому его ножик для масла всегда с собой — потрогать им человека, если что. Тяжелые пальцы тянутся к кудрявому сокровищу, поглаживая в районе талии, но не ласково, а предупреждающе, открыто крича быть аккуратнее. Пианино в углу ютится и кричит потише. — Ты любопытный, почему бы тебе не уехать отсюда? — точно смеётся, Чонсон знает, что ещё никто не покидал Ян-Сам, потому что Ян-Сам никогда не покинет вас. На то он и Сам, самостоятельно засевший в груди некрозом на всю жизнь. — А почему Вы не пациент? — А почему ты не врач? Такая разница приятно холодит желудок, вдобавок еще и сбитых пулями бабочек на дне поджелудочной. Он не знает всех ответов, но знает все вопросы, что тоже неплохо. Чонсон аккуратно встаёт с подвижного кресла, сразу же хватая под руку блестящего мальчика — его кудри распускаются, но всё такие же магические. Опускает на небольшой диван у двери и целует в лоб — холодный. Мертвенно холодный, не хватает только бирки из морга на ноге. Его прохладный любопытный мальчик, сидящий в 17 палате третий год, всё такой же сказочный как в первый день, помимо таблеточного запаха в ладонях. Молча стягивает полупрозрачное синее одеяние с Чонвона и проверяет на наличие гематом, пока сам Чонвон проверяет чужие глаза на наличие интереса. — Хотите меня? Сыграйте мне сонату и я отдамся на этом диване. В чужих глазах безынтересность и скукота, но за пианино садится, играя совсем не сонату, но этого тоже хватит. И отдаётся Чонвон тоже из-за идеи, веселья и упокоя — по всем традициям Ян-Сама. Улыбается счастливо и ведёт бёдрами в стороны, приподнимая руки к стене, ощупывая старый бархатный слой краски. — Ты ласковый, как смерть, грех отказываться, — Чонсон тоже тянется руками, к бледному телу, сладкому, с надломами по бокам, из которых по ночам малиновое льётся под повязками, но об этом потом, ночью. Приспускает чужие штаны, греховные, и берет член в тёплые ладони, нагревая. В чужих судорогах распознаёт наслаждение, руками или теплом не понятно, но начинает оглаживать, аккуратно, трепетно целуя розовую головку, чуть пробуя на вкус. Кисло малиново. Тоже греховно. Пристраивается меж разведённых ног, пальцами щупая внутреннюю часть ляжек до красных пятен, и вжимается прямо так, до конца, до красных пятен уже внутри. Сокровище кричит, но не зло, не противно, скорее очарованно, ведь его самоуничтожают ровно без его личного участия — какая прелесть и как удобно! За стенами чистилища проходящие не оборачиваются, отвлекаясь на окна — в те снова врезаются. В окна Ян-Сама врезаются души, покинувшие лечебницу через смерть. Кабинет пестрит чужими делами, но на столе лишь одно единственное — Ян Чонвон, 17 лет, зацветший ранним утром шизофренией, устроившись на холодном мартовском подоконнике. Здесь именно цветут, не болеют. Так красивее и проще. Внутри прохлада также веет, но сходит на нет после проходящегося раз за разом Чонсоном, выбивающего то ли зрачки из чужих глазниц, то ли слова о любви. Не о цветении. Белый мальчик жалобно скрипит зубами под ним, но явно с удовлетворением, насаживаясь сильнее, до звёздочек на потолке, что также подслушивают. — Ты выйдешь отсюда только через смерть, — отдышавшись шепчет Чонсон, открывая новую пачку сигарет, ягодных, цветастых, с острым дымом на конце. — Через твой труп, верно. Ножичек для масла вырезает отверстия для крыльев за спиной напротив, тянет ниже, до пояса, придерживая за волосы. Отсутсвие звучания 17 этюда из кабинета прокатывается тревогой по этажу. Укладывает разорванную в щи спину на тот же диван, успокаивающе прикрывая чужие глаза холодной таблеточной ладонью. А крылья всё-таки не выросли. И его благое-грешное тело останется здесь гнить, а душа биться в окно палаты №17, в ночи к спокойному сердцу Чонвона, что теперь дышит полной грудью — без того, кто привёл в Ян-Сам, в святыню святынь и место будущих трупов.