Своими руками

      Он помнит, как саднило руки в первый раз. Кожа на костяшках совсем обтёрлась и выделялась своим багровым цветом и выделяющейся плазмой на фоне остальных бледных покровов, которые были настолько тонки и белы, что по одному только взгляду можно очертить вены и составить карту. И, наверное, если разрезать их, можно было бы ещё увидеть и артерии, которые прячутся у самых костей. Но всё это обманчивое первое впечатление о них; каждый считает своим долгом сказать, что их владелец словно фарворовая кукла: глаза-стекляшки, смотрящие тебе в душу, еле заметный румянец на щеках и носу – из-за постоянного ощущения холода, худощавое телосложение создавало вид, будто на скелет натянули просвечивающую мягкую ткань и набили горсткой синтепона, где должны быть мыщцы. Совсем чуть-чуть. Чтобы кукла была куклой.       Он помнит свой первый экстаз от первого в своей жизни удара. Как хлынул адреналин из надпочечников прямо в кровь, разгоняя её по телу. Помнит учащённое сердцебиение и загнанное, рванное дыхание, которое осуществалялось лишь за счёт ловли кислорода ртом. Как рыба на берегу. И хоть по виду он выглядел жертвой, таковой никоем образом не являлся.       Все вспоминают тот день, когда он оступился и ужаснулся от совершённого им поступка. Однако сам он так никогда не считал: ни в тот момент, ни после. Он сдерживал благоговейную улыбку от освобождения.

***

      Омерзительно.. и столько синонимов: видеть не могу, паскудно, противно, нет сил терпеть, муторно, отвратительно, тошно, гадко, скверно, отвратно, мерзопакостно, погано, мерзко, тошнотворно, с души воротит, мерзостно. И всё это про Накаджиму.       Может, всё это началось с их первой встречи, или позже. А ещё возможно это была взаимная неприязнь, скрывашаяся глубоко под кожей, въевшееся в плоть до зуда и боли, насильно вписанная в их генотип. Акутагава не знает. И знать, если быть предельно честным, тоже не особо горит желанием. Ему хватает удовольствия, боли и прочих радостей от подаренной судьбой ему возможности.       Это чувство постепенно втиралось в доверие, но своего, к счастью или к сожалению, не добилось. Рюноске не привык к чувствам кроме обиды, разочарования в самом себе и окружающем мире, нестерпимого гнева и отвращения. Парень даже отчётливо помнит самую первую мысль, посетившую его в тот момент: "Я болен.."       В тот момент было принято решение убрать всё ненужное из своей жизни, и это ощущение собственной слабости и болезни – стояло первым по списку. Сначала это были простые тренировки: семпай рекомендовал идти после занятий в школьный спортзал к инвентарю и бить со всей силы, что вообще есть в хрупких, фарфоровых руках. И это действительно помогало. Сил на что-либо после такой тренировки больше не хватало, а особенно на какие-то размышления, коммуникационные действия с другими людьми. До поры, до времени. – Накахара-семпай, вы не заняты?– он стучится в проём, оповещая о своём прибытии. Голос ломкий, немного низкий и хриплый, да такой – будто шёпотом разговаривает. Но слышимость была прекрасная. – А, да..– рыжий парень, что постарше отрывает взгляд от парты, на которой лежали тетради и рассеянно вглядывается в пришедшего. Наконец, понимая, что это его кохай, выпускник расплывается в дружелюбной улыбке и хлопает по парте рядом. На что собеседник мотает головой.– Я не занят, вот заканчиваю домашнее. Что у тебя стряслось?       После тяжёлого дня эти голубые и приветливые глаза становятся домом, уголком стабиности в этом отвратительном мире. Чуя-сан оставался здесь почти до самого вечера, выполняя домашнее задание. Почему – не распространялся, а младший никогда в душу не лез. Его старший всегда относился к Акутагаве как к равному: уважал, считал за друга и помогал во всём, в том числе с учёбой. Хотя у старшеклассника особо с ней проблем не было. Побольшей части помощь состоялась в советах и разговорах. Пусть кукле это и не очень нравилось по сути своей, но это действительно шло на пользу. Хоть ему и приходилось оголять всего себя другому человеку в дискуссии. – Груша уже не помогает.– тихо констатирует парень проходя по классу, немного оглядываясь на окна, в которых уже виднеется розоватое начало заката. Он останавливается у парты друга, смотря на него чуть сверху вниз своими глазами-стекляшками. – Вот как.– сухо бормочет семпай, поджимая губу, откладывая и ручку и о чём-то задумываясь.– Вообще откуда у тебя это чувство.. как ты тогда выразился– – Паразита.- не выдерживает Рюноске, нагло перебивая старшего. Но второй не особо против, только любопытно хлопает густыми и рыжими ресницами в ожидании ответа. Старшеклассник вздыхает:– Этот..– он проглатывает подступившую тошноту к горлу. Нельзя, чтобы его стошнило при Накахаре-семпае, поэтому он выдавливает,– Тигр.. – снова сглатывает на всякий случай вязкую, словно смолу, слюну, которая только сушит горло, и продолжает:– Когда он рядом, я чувствую себя.. больным. Как будто место зудит, а не знаешь где и от чего.. В груди копошиться и от этого аж.. прошу прощения, блевать хочется..       Глаза Чуя-сана почему-то расширяются, а на его лице снова появляется прежняя улыбка – какая-то одобряющая, снисходительная и совсем непонятная. Чего тут радоваться? Очевидно же – у него проблемы. – Ты втрескался, Рюноске.– выносит свой вердикт старший, облокачиваясь на спинку школьного стула и закидывая вальяжно руку на заднюю парту, тем самым разваливаясь. – Да, я хочу ему хорошенько треснуть..– непонимающе отвечает старшеклассник, смотря как выпускник достаёт из кармана своих клетчатых брюк пачку сигарет и зажигалку с огневом в виде змеи.       Накахара пальцами, обтянутыми кожаными перчатками, пускает смешок с изречения Рюноске, немного помотав головой, грациозно вынимает из маленькой коробочки с предупреждением о раке лёгких тонкую сигарету, закрывая и откладывая пачку на стол. Учителя разбрелись по домам, только дежурные и охранник может быть остались в школе, никто ничего не увидит, а значит – и не узнает. Костяшки указательного и среднего зажимают середину бумажной трубки, в то время как губы придерживают конец фильтра. Вот начинает пахнуть дорогим табаком, конец сигареты начинаеть тлеть, а дым растворяется в сторону неподалёку открытого настижь окна. Зажигалка в руках Чуи-сана то загорается, то гаснет с характерным щелчком закрытия огнева. Он делает первую затяжку, пребывая в своих мыслях, и выпускает дым сразу через нозри и рот – дым подсвечивается розовыми лучами заходящего солнца, что стали более насыщенными, а младший неосознанно любуется этим поверхностным спокойством в этом маленьком классе. – Что ж, я думаю, тебе самому надо открыть свои чувства Ацуши..– подаёт голос старший, смотря куда-то вдаль, за окно, даже не поворачиваясь на кохая, и снова затягивается – на этот раз глубже.       Акутагава лишь кивает и бесшумно удаляется. Он знает, что в такие моменты нужно оставить семпая одного. Второй всегда закуривал сигарету, когда принимал сложное решение, выбор которого имел существенные последствия. И на это раз он прогадал.

***

– Кто-нибудь, позовите учителя! Скорее!! – Да тут уж сразу медсестру.. – Во даёт... – Акутагава, какого чёрта?!       В какой-то момент потасовки и мелкие драки за школой перешли в это.       В первый раз они подрались после совета Накахары, потому что Акутагава честно выразил свою неоднозначность и неприязнь к Накаджиме лицом к лицу, пусть его чуть ли выворачивало наизнанку от одного его вида перед собой. На нелестные отзывы о себе отрегировал Ацуши и вылил всё, что думает о своём оппоненте. Дальше шла неразбериха – слово за слово, и вот уже тигр сидит на траве за школой, прикасаясь ледяными пальцами к ушибленной челюсти: ещё бы чуть-чуть и был бы вывех. На следующий раз пострадавший успел среагировать: уклонился и левым кулаком заехал в солнечное сплетение агрессора. Потом для них эти мелкие побоища на заднем дворе стали Ритуалом. – Как же я тебя ненавижу!– кричал Накаджима в лицо противнику, схватив его за грудки. Их нынешняя ссора отличалась от тех, что были до этого. На шум начали сбегаться школьные зеваки, а двое вздорящих не обращали ни на кого внимания и продолжали браниться. – А ты мне просто отвратителен!!– хриплый от рождения голос куклы звучал как гром среди ясного неба. В ответ на действия оппонента он схватил того за волосы и с силой оттянул от себя и швырнул в сторону.       Парня по инерциии откинуло на метр и, не удержавшись на ногах, он рухнул в пожухлую траву, влажную от нежавнего дождя. Грязь попадала в царапины на руках от тяжёлого приземления о гальку, выпавшую с клумбы не подалёку. Он шипит и скалится, из-под лобья злостно глядя на обидчика. Пытается подняться и ему тут же прилетает носком начищенных туфли прямо по челюсти, раздаётся хруст шеи от резко повёрнутой в сторону головы. Но она не сломана. Потому что боль вспыхивает неимоверная сразу же после удара. Юноша хватается располосанной рукой за сустав и скулит, прикусывая нижнюю губу, чтобы унизительно не завыть, или ещё хуже – не закричать. Губа трескается, а по подбородку скатывается капля. Ещё одна. Уже прослеживается красная дорожка и с линии челюсти срывается красная, вязкая соединительная ткань, опадая на желтоватую уже отмерающую траву. А жаль, что не сломана..       Толпа свидетелей ахает, а несколько индивидуумов начинают снимать, кто-то уже даже побежал за помощью. Но фарфору всё равно, кто взвизгивает или пытается его вразумить, он же кукла. Акутагава наступает на лодыжку так ненавистного ему человека. На этот раз Ацуши не сдерживает и воет, бьёт рукой по земле, когда его вывернутый сустав неестественно прижимается к земле чужой мокрой подошвой. – Умоляй о грёбанной пощаде..– надрывно хрипит агрессор, наклоняясь к бьющемуся в агонии парню.– Моли меня...       Брови Накаджимы сводятся к переносице, он собирает все свои силы. Стонет от боли, но мотает головой, не соглашаясь, принимает попытки встать, но руки трясутся,– будто стали ватными и совесм не держат,– тогда переводит взгляд на напуганную толпу просящим помощи взглядом.. Но никто не двигается с места..       Вес с, видимо, уже сломанной лодыжки пропадает, а тигр делает порыв двинуть хоть ногой, уползти – но боль стреляет будто через кость. Старшеклассник не сдерживает визга, давясь, пытаясь до последнего не проронить ни слезы. Но глаза предательски мокнут, когда его окончательно припечатывают животом к земле. Рубашка комкается и пачкается, однако лицо удерживается на весу, потому что его тянут за волосы назад. Эта боль уходит на второй план после ноги, поэтому Ацуши на это не обращает внимания. – Какой же ты тошнотворный..– кривит губы Акутагава, всматриваясь в лицо.– Ещё и слёзы.. как же мерзко. И правда.       Слеза медленно скатывается из уголка глаза по щеке и смешивается с запёкшейся кровью на подбородке.       Кукла без проблем заводит руки жертвы за спину, фиксируя крепкой хваткой ладони. После чего сильнее наклоняется и подтаскивает чужое лицо к своему, впиваясь в губы едким, паразитическим поцелуем. Целует напористо, глубоко, оттягивая лопнуту губу и смакуя железный привкус чужой крови на собственном языке. Партнёр воет в поцелуй, стараясь отстраниться, но его цепко удерживают за волосы, не давая двинуться хотя бы на миллиметр в сторону, а руки не представляется возможным освободить. Ужасно болит шея и челюсть, саднит повреждённая губа.. Он тонет в отчаянии. Слёзы неконтролируемо катятся по лицу. Ему никто не поможет.. – Обещаю, я утоплю тебя в разочаровании и безысходности..– восстанавливая дыхание, хрипит фарфор, слизывая со своих губ чужую кровь и слёзы.– Собственными руками.

Ацуши уже давно понял – фарфоровые куклы не умеют любить..