Lu plus you

      — Начиналось всё как самая банальная и, чёрт, самая счастливая романтическая мелодрама. Знаешь, а ведь так и было. Ну, вначале. Не знаю, будет ли лучше, если я начну рассказывать с самого начала? Я никому не говорил про него. Но знаешь... Я.. Я считаю, будет правильно рассказать тебе про это, ведь так? Прости, что долго молчал, но, наверное, сейчас я смогу ответить на все твои вопросы сразу. И поверь мне, ты явно стоишь того, чтобы знать правду.       В ответ тишина. Собеседник явно не хочет отвечать. Он просто ждёт.       — Ладно. Познакомились мы весной. Да, я помню, как тогда было тепло, но знаешь, не такая вот знойная жара, а вот именно по-весеннему тепло. Был апрельский ветерок, тот, который и не холодный, но ещё и не тёплый, самое то. Оставалось пару недель до моего дня рождения. Это было пятого апреля. Всё было настолько банально, что аж стыдно говорить. Он.. Он был другом одного из членов нашей компании. Мы тогда ещё дружили впятером. А он, как оказалось позже, был хорошим другом семьи Акутагав. Я шёл с Тачихарой к ним в кино. А он, Рюноске, Хигучи, Гин стояли уже у входа. И.. И как только я увидел его... Знаешь... Я не могу сказать, что влюбился прям в тот момент и прям с первого взгляда, это было бы ужасно глупо, знаешь ли, — он прервался, казалось, вспомнив ту встречу. — Но я никогда не забуду его первый взгляд на меня. О Боже, когда эти глаза цвета шоколада, или, быть может, коньяка, или нет, нет, крепкого кофе, только взглянули на меня, по моей спине пробежали мурашки. Я первый подошёл к нему и представился, он сделал то же самое. Я не показывал своего особого интереса к его персоне. Нет, я абсолютно этого не хотел. Но в тот вечер, пока он не смотрел в мою сторону, я поглядывал на него. Я изучил его глазами целиком и полностью всего, и мне… Его волосы, запах, руки, стиль в одежде. Мне уже тогда понравилось в нём всё.       Он остановился, ожидая, что человек, которому это рассказывается, в какой-то момент остановит его и хоть что-то спросит. И если честно, он даже хотел этого. Но нет. Такая же тишина и внимательный взгляд, в котором читалось: «Ну я жду, продолжай, давай».       — Эх, — протянул он. — После фильма, который я, по правде, вообще не смотрел, мы пошли в кафе. Нет, на кафе это было мало похоже, в какую-то забегаловку, на которую только могло хватить денег у студентов. И только тогда мы и смогли пообщаться. Кому-то в голову пришла идея заказать выпить за знакомство или вроде того. Не знаю, мы были молодые, почему бы и нет?! Всё началось с пива. А чем закончилось, я не помню. Помню только… Как, — он снова выждал паузу, — как уже целовался с Осаму в туалете того злачного места. Его, кстати, звали Осаму. Осаму Дазай. Я же вроде не сказал даже, прости. Целовались мы тогда долго. Нагло оставив свою компанию ждать нас за столиком. И он, и я понимали, что сейчас хотим чего-то большего, чем просто поцелуев. Так что от его предложения поехать к нему я не отказался. Мы вышли из туалета с непринуждёнными лицами, типа вот так ничего и не было, — он громко рассмеялся. — Боже, как же это было глупо. У нас ведь губы были искусаны до крови и щёки красные, как у подростков, которые делали это впервые. Никто ничего не сказал, хотя все уже тогда всё поняли.       От услышанного звука чайника он подскочил с дивана, поспешив сделать чай для себя и собеседника, а после продолжить рассказ.       — У меня есть печенье, хочешь? Нет? Ладно, тогда я продолжу. Мы тогда просто бросили их и ушли. А потом пошли ловить попутку. Я был готов вот так просто сесть в незнакомую машину и поехать с кем-то таким же незнакомым, да ещё и к нему домой. Я же вообще никогда так не делал. И тут, представляешь, вообще не думал о последствиях. Мы сели и спасибо, что нас и правда довезли до его дома. Водителя я не помню. Всю поездку мы только и делали, что целовались и жадно водили руками по телам друг друга, ожидая, что будет дальше. Знаешь, мне не очень комфортно тебе это всё рассказывать… Может, мы обойдёмся без подробностей, а? — собеседник активно замотал головой, что означало категоричное «нет». — Хорошо-хорошо. Мы зашли в его квартиру. Я слабо помню точные детали. Это было так давно, да и алкоголя во мне тогда было слишком много. Мы скидывали одежду по дороге к кровати, но мы так и не дошли до неё… Мы… Мы просто потрахались в коридоре. Понимаешь? Это было так, как будто мы ждали этого всю жизнь. Так, как будто мы только вышли из тюрьмы, оставшись без секса лет так на пять. Я думаю, что я не смогу забыть ту ночь, даже если меня кто-то заставит. Это было страстно и похотливо, но мне нравилось. Ему нравилось, — снова пауза. Тишина. — На утро я проснулся от запаха выпечки. Представляешь, он готовил пирог. Пирог! Это было так мило и… Смешно, что ли. Мы буквально пару часов назад трахались на этой столешнице, на которую переместились после коридора. А сейчас он там просто наливает нам кофе для завтрака, как будто мы семейная пара. С ним всё было так… Крайности. Я думаю, что это было хорошее слово для описания наших отношений. Да, крайности подходило идеально.       Рассказчик снова прервался на телефонный звонок. Он был не очень долгим. Минут десять.       — Прости, пожалуйста, это по работе. И почему только так поздно?! Так вот, на чём я остановился? А, точно. И буквально с того утра и начались наши отношения. Представляешь, вот так внезапно. Да я и подумать бы раньше не смог, что поцелуюсь с кем-то на первом свидании, не то чтобы займусь сексом и начну встречаться. Нашим друзьям мы решили не говорить. Мы вдвоём не хотели. Хотя… Мне до жути смешно с нашей наивности или скорее молодой глупости… Я ведь ходил с засосами по всему телу, как и Дазай, если говорить начистоту. На что был расчёт? Конечно, они поняли. Поняли, когда я начал ходить в его вещах. Поняли, когда я носил пластиковое кольцо на безымянном пальце, которое он однажды подарил мне, и в конце концов, когда мы выходили из одной квартиры с утра. Но нам казалось, что мы кто-то типа шпионов. Скрытые мафиози, твою мать. Нам казалось, что мы одни против всего мира. Как ты знаешь, родителей у меня нет, только бабушка. Но она восприняла нормально, может, потому, что я сказал ей не всё? Я же просто врал ей. И тебе тоже, уже долгое время. Наверное, говорить просто «прости» будет мало, да? Но всё же прости меня, пожалуйста... — он хотел обнять сидящего напротив человека, но был отвергнут. Сидящий напротив просто-напросто ждал продолжения рассказа. — У Осаму и не было никого, он сам из детдома. Квартиру ему дали после восемнадцати. Жуткая, кстати. И через полторы недели я уже перебрался к нему. А я ведь знал его меньше двух недель. И я… Взял и переехал к нему. Господи, как же всё было просто. А потом ещё через неделю мой день рождения. Мы громко отпраздновали в его квартире, были все наши друзья. А потом, знаешь что? Что он мне подарил? Хех. Котёнка! Да, да, котёнка. Он был совсем малюсенький, серый с белыми пятнышками. Девочка. Мы назвали её Любовь. Банально, да? Может быть, но мы любили её и друг друга, и нам… Нам понравилось. А сокращённо было «Лу». Почему именно «Лу», а не «Лю»? Это тоже было значимо для нас. Мы ведь и познакомились в той забегаловке, она называлась: “Lu plus you”, Лу вроде как звали хозяина того места. Не знаю, в общем. Я тогда был безумно счастлив. А Лу стала символом нашей любви, её живым примером и доказательством. Она была важна для нас, как мы были важны друг для друга. После моего дня рождения мы сделали ремонт в его квартире. Сами! Вышло неплохо. Мы, правда, где-то не закончили, а где-то сделали криво. Но лично я был горд нами. Это был успех, как по мне, — такая тёплая искренняя улыбка озарила веснушчатое лицо. — А потом и его день рождения. Мы отпраздновали так же весело с алкоголем и своими друзьями. Да, раньше я, честно говоря, не замечал, но Дазай много пил. Нет, ты не думай, не часто. Но если это был какой-то праздник?! То да, это было много, но… но редко! Я подарил ему билеты на поезд. Не куда-то далеко, нет, просто в соседний город. Осаму вообще нигде не был, так что он был очень рад наконец увидеть хоть что-то новое. А Лу мы взяли с собой. Я купил для неё ещё одно место. Мы же не могли оставить нашу девочку одну.       Ещё один звонок. Ещё одни десять минут.       — Извини, пожалуйста. Это работа. Там что-то с работницей. Но я вроде всё уладил. День рождения у него в июне, — сразу начал он, — поэтому поездка была и правда замечательная. Мы много гуляли, купались, даже вместе! Бегали по ночам по городу, смотрели на звёзды в парке, катались на мотоцикле по оживлённой дороге. Да у нас даже прав не было. Это была авантюра. Одна сплошная авантюра. Через неделю, а может, и больше, мы вернулись в нашу квартиру. Она была такая родная. Каждый уголок был изучен нашими телами. В этой квартире, казалось, не осталось ни сантиметра, где бы мы не занимались сексом. И каждый раз это было как впервые. Также страстно, с такой же безмерной любовью и заботой. Лето больше и не выдалось ничем интересным. Мы гуляли с нашей компанией и веселились вместе. К сентябрю нам нужно было идти в университет. Он учился на юриста. Ха-ха. Он был бы ужасный юристом, — парень пожал плечами. — И он и сам это понимал. Но желание выбраться из постоянной бедности и ощущение себя никому не нужным сиротой заставило делать его не как он хочет или мечтает, а как нужно. А я учился на журналиста. Всегда думал, что это крутая профессия и может даже неплохая стабильность. Но на самом деле никто из нас сильно не хотел того, что ждало нас. Мы вместе хотели переехать из нашего маленького, богом забытого городка. Только Дазай Осаму, Накахара Чуя и Любовь, всё. Больше нам ничего и никого не нужно было. Нам хотелось увидеть мир! Хотелось жить где-то в Испании, хотелось открыть своё маленькое кафе и, бляха, просто спиздить название у той забегаловки и быть вторым в этом мире кафе с дурацким названием “Lu plus You”. Но мы учились с расчётом на тяжёлое будущее. Никто из нас не был богат, никто из нас не рассчитывал на лучшее без усилий. Весь второй курс Дазая прошёл для него очень тяжело. Постепенно его оценки из самых лучших превращались в худшие. И уж точно не потому, что он был глуп или ленив. Осаму был самым умным человеком, которого я встречал! Он много работал, очень много. Он знал, что мне нужно много учиться. Домашние и неуниверситетские задания занимали много времени. Он просто хотел для меня лучшего будущего. Хотел, чтобы я получил хорошее образование. А на себя ему всегда было всё равно. Себя он загрузил работой, чтобы содержать нас, совсем забив на свою учёбу. И знаешь, я же совсем не понимал этого тогда. Думал, что это он ленится, думал, что он просто решил забить на перспективную работу. Но сейчас я уже понимаю, что всё это было для меня, что он и не собирался стараться для своего хорошего будущего. Он старался для моего. Вообще, на всех наших каникулах второго курса мы катались по стране. Нам не нужно было на это много денег. Лу, конечно же, ездила всегда с нами. На следующий день рождения Осаму я подарил ему машину. Самую-самую дешёвую, но машину. Он был безумно счастлив. Я тоже. «Больше путешествий!» — это было то, что он сказал после того, как накинулся на меня с объятиями. Он вообще мало обнимался. Он никогда не был слишком нежен. И я, конечно, понимаю это. У него было ужасное детство. Ужасное. В детдоме его много били, оттуда и бесконечное количество шрамов на его теле, которые он скрывал бинтами. Его шрамы на запястьях были от порезов. Те он уже наносил себе сам. Знаешь, если ты сейчас спросишь про его шрамы или родинки, я смогу рассказать тебе про каждый и каждую из них. Глупо, да? Прошло слишком много времени, чтобы я помнил. А я помню! Всё помню! Почти каждый наш день вместе. И… Я… Я не смогу забыть, — парень перевёл взгляд на свои руки, — Никогда. — сказал он чуть тише. — После был третий курс. Было ещё сложнее. Уже через полгода Дазаю сказали, что если он не начнёт регулярно ходить на пары, его исключат. Другого бы исключили ещё давно, но не Осаму. Его точно нет. Все знали о его остром уме и железной логике, и плюс его немного жалели. Но ему никто об этом не говорил. Я уверен, он и сам это понимал, но не хотел признавать. Ему было больно от этой беспомощности. Ну-у ходить он чаще не стал, и учиться больше тоже. Он ещё больше стал работать, из двух подработок стало три. Я думаю, что он просто не мог допустить, чтобы я зарабатывал больше. Не мог и не хотел. Я ведь уже тогда устроился в не очень известном журнале, но деньги были неплохие. После февраля всё начало портиться. Всё начало становится только хуже с каждым, мать его, днём! — он уронил голову в свои руки. Кажется, вспоминать было больно. — Может, тебе принести фото? У меня их много есть, — добавил он после тишины.       Ответа не было, но молчание воспринялось за согласие, и мужчина ушёл куда-то в кладовку. Прошло некоторое время, прежде чем он вернулся с небольшой чёрной коробкой. На ней было много пыли, её явно давно не открывали. Но когда после нескольких минут он всё же сделал это, в самой коробке были не только фотографии. Там были листы бумаги с текстами, чеки из кафе, билеты на поезда и кино, какие-то духи, засохший цветок, которой, казалось, сейчас рассыпится, если на него даже посмотреть, кошачий ошейник, чей-то старый телефон.       — Я так долго не открывал эту коробку. Боялся. Было бы слишком больно.       Пальцы начали перебирать содержимое, в его руках возникла дрожь, а по щекам покатились давно забывшиеся слёзы... Боль, которая ожидалась и на которую он не мог решиться, он наконец ощутил. Прошло достаточно долго времени перед тем, как он смог хоть что-то сказать и прекратить перебирать старые, не имеющие никакого смысла для другого бумажки и фотографии, прежде чем он перестал пересматривать телефон старой модели, такой потрёпанный, но с их общей фотографией под прозрачным чехлом. На той фотографии был высокий шатен и низкий рыжик с ярко-голубыми глазами. Дазай Осаму был последним, кто увидел те глаза. Те счастливые, полные жизни глаза.       — Извини, пожалуйста, — он вытер слёзы со своих щёк. — Начиная с февраля он начал покупать вино каждую неделю. Я тоже безумно любил вино, так что не был против. Но мой один бокал был против его четырёх или пяти. В начале марта был день рождения у нашего общего друга. Как и всегда, там был алкоголь, это была большая вечеринка-сюрприз организованная его сестрой. И сама по себе она была натура весёлая, поэтому позвала туда человек так пятьдесят. В тот вечер, — пауза, — в тот вечер он много выпил. Правда, очень много. Он не мог себя контролировать. Я решил отвезти его домой, на что он только накричал на меня. Да, он был не нежен, но груб он не был никогда. Меня это удивило. Но знаешь, это всё был алкоголь. Это был не он. Мне помог мой друг, тоже из нашей компании, забрать его домой. Всю дорогу он брыкался и явно не хотел этого. Но оставлять его там? Не-е-ет. Я тогда испугался… Нет, не за себя, конечно, за него… Когда мы приехали домой и остались одни, он кричал. Кричал на себя, на вещи, на мебель, на Лу и… На меня. Как я узнал позже, его всё-таки отчислили пару недель до этого дня рождения. И я понимаю его… Ему просто было больно… Он остался без учёбы. Одна из его работ была при университете, которой он тоже лишился из-за отчисления. Она была самая оплачиваемая. На утро он тысячу раз извинился передо мной, а я не прощал его, потому что я и не обиделся совсем. Мне не было обидно, когда он кричал на меня, говорил что-то обидное. Я не верил. Я знал, что это не правда. Это алкоголь, это не он. Поэтому мне не за что было его прощать. Он пообещал найти работу, чего я от него не требовал. Я получал деньги, и у него оставались две небольшие подработки. Нам и Лу бы хватило, — он выдохнул и пожал плечами. — Всё вроде стало как обычно. Он искал работу, правда, старался. Потом, в конце апреля был мой день рождения и… Было то же самое. Алкоголь, очень много алкоголя. Потом дом, крики и наша первая серьёзная ссора. Представляешь, мы жили два года вместе и до этого момента никогда серьёзно не ругались. Ссорились мы тогда из-за всего. Тема переходила за темой, он ужасно орал. Я ушёл тогда, как же это было по-детски. Даже смешно вспоминать как-то. Он же просто был пьян, как и я. Это было несерьёзно. Я ушёл, взяв Лу с собой, немного вещей, ведь я знал, что вернусь. Это было глупо, но я поехал к своей бабушке за город, а больше и не было куда. Я решил ей не рассказывать, что произошло, ведь как поссорились, так же и помиримся. На утро он звонил. Я решил не брать. Отправил СМС с извинениями. Я прочитал, но не ответил. Просто уже знал, что вернусь, как только будут ходить автобусы. Прошло два дня. Это было совсем недолго. Я даже купил букетик цветов. Подойдя к любимой двери, я удивился тому, что она была открыта. В тот момент я испугался. Зайдя внутрь, передо мной была картина из большого количества бутылок и даже из мусора, который только успел накопиться за два дня. Дазай спал где-то на полу в гостиной с бутылкой виски в руке. Он, видимо, испугался, что я уйду. Но я же даже не думал уходить от него. Я с очень большим трудом просто перетащил его на кровать и убрался дома, приготовил поесть и принёс ему таблетки от похмелья. Ему просто нужна была помощь. Ему нужен был я! Проснувшись, он не понял ничего, прошло пару часов и он восстановился. Он, конечно же, извинился. Он всегда извинялся, а я всегда прощал. Ну точнее не прощал, потому что я не сильно и винил его, у него была тяжёлая жизненная станция. Но я думаю, уже не нужно говорить, что на каждый день рождения наших друзей это продолжалось. Только я больше не уходил. Я старался помочь ему. Было непросто, если честно. Одно из самых страшных был его день рождения. Мы праздновали у нас дома в довольно большой компании, особенно для нашей квартиры. В тот раз какой-то его друг, имя которого я не помню, да и видел я его тогда первый и последний раз в своей жизни, дал ему попробовать какой-то наркотик. Я не увидел этого сначала. Наверное, это я виноват. Да и без наверное, это я не уследил за ним. Он смешал всё. Кокаин, это я уже узнал позже, с крепким алкоголем. Я нашёл его в туалете блюющим в унитаз вместе с сигаретой. Я… Я так испугался. Это было ужасно страшно. Его зрачки были огромные, пульс, как мне казалось, перевалил за сто шестьдесят, а его руки тряслись. Я не смогу передать то, насколько сильно я испугался. Уже в тот момент я подумал, что теряю его. «Чиби, пожалуйста. Я... Я люблю тебя! Боже… Как же сильно я люблю тебя» — это было то, что он сказал мне тогда и он… Он попросил не вызывать скорую, попросил не делать этого. Я… Я не позвонил. Я подставил его под прохладный душ и принёс сладкий чай. Это всё, что я могу сделать в домашних условиях. Не то чтобы я был экспертом, но мой папа… Он умер от передозировки, и очень часто нам с мамой приходилось оказывать ему первую помощь. Я что-то помнил из детства.. У нас в квартире осталось пару человек, которые заснули на нашем диване. Я рад, что того придурка там не было. В тот момент я был готов убить его прям вот этими руками. Знаешь, это ведь он и был виноват. У нас остались только Акутагавы, я рад, что они были там. Рюноске мне помог. Оказалось, что Осаму был на грани передозировки и ещё и смешал это с алкоголем. «Чуя, все видели, что с Дазаем что-то не так, но, видимо, сказать это смогу только я. Каждый день рождения, каждая наша встреча, каждый поход в кафе он пьёт. Что с ним происходит? Он же сейчас мог просто умереть… А что дальше? С ним нужно что-то делать». Я даже запомнил, что тогда сказал мне Рюноске. Мы договорились, что он никому не расскажет, а я постараюсь что-то сделать с Осаму. Он правда никому не сказал. Через спокойный месяц я узнал, что его уволили с последней работы. Для него это было последней каплей. С тех пор поводов для очередной бутылки ему было не нужно. Он начал рассыпаться на моих глазах. Он нырнул в бездну отчаяния и одиночества, активно переставая меня замечать. С сентября из-за моей учебы мы начали видеться намного реже. Это было для него больнее всего. Он оставался совсем один, со своими мыслями, страхами, переживаниями он был один. В октябре я узнал, что он употребляет. Узнал, когда однажды вернулся домой после небольшой командировки в два дня. А он спал на столе рядом с белым порошком. И в этот момент я не увидел в нём того Дазая Осаму, с которым я познакомился два с половиной года назад. Передо мной был безумно худой парень с синяками по всему телу, огромными чёрными пятнами под глазами. Его волосы выпадали, а дёсны оголились из-за постоянной рвоты после наркотиков и алкоголя. Ел он очень мало, много курил. Вся наша некогда уютная квартира начала пропитываться запахами его «гулянок». Другой раз, вернувшись домой, я просто не нашёл телевизор в нашей квартире. Я не сказал ему ничего. Я очень старался ему помочь, правда. Наверное, это всё-таки и моя вина. С осени я стал больше работать и учиться, реже был дома. А ему просто нужен был я.       Он взял коробку, которую уже успел положить на стол, дабы найти фотографию Осаму. Чтобы самому ещё раз вспомнить, с кем он познакомился тогда пятого апреля в кино. К кому он переехал спустя меньше чем две недели. С кем у него была безграничная любовь и Любовь. Посмотреть в те шоколадно-карие глаза без тех ужасных синяков. Они были вместе недолго, но он смог запомнить почти каждый день, проведённый с ним. Смог запомнить каждое «Я тебя люблю», которое было сказано Осаму для него. Все эти воспоминания одновременно и грели душу, и терзали её до невозможности.       — А вот и фото, — дрожащими руками он протянул собеседнику фотографию, где высокий парень сидел дома в обнимку с кошкой и своим рыжим парнем. — Это Рю сфоткал, мы тогда даже не заметили.       Парень молча встал с дивана, а вернулся уже с чёрным плащом, достав из кармана пачку сигарет.       — Надеюсь, ты не против? — поинтересовался он. — Да нет, я не курю вообще. Бросил пару лет назад. А вот пачка осталась ещё в старом плаще, не моём, кстати, — увидев вопросительный взгляд, оправдался он. И поджёг старую сигарету. — К счастью, телевизор было единственное, что у нас пропало, — без всяких предисловий вернулся он к рассказу. — Он каждый раз говорил, что бросит. Говорил, что на сильно серьёзные наркотики он не переходит. А я верил. Верил, но в глубине души знал, что это неправда. В ноябре ничего не изменилось, он курил, пил и нюхал, последнее он делал только когда я уезжал к бабушке на выходные. Она тогда сильно заболела. Всю осень, да и декабрь, мы ссорились. Я умолял его бросить, предлагал платное лечение, больше всего на свете я хотел спасти его. И... Вернуть всё как было раньше, когда мы путешествовали вместе, когда мы ходили в кафе, кино, парки. Он даже один раз учил меня кататься на скейте, представляешь? Мы потратили на это весь день. А потом вечером в нашей квартире он обрабатывал мне колени, целуя каждую ранку и наклеивая на них много-много пластырей. В те первые полтора года мы были как дети. Дети, которые только веселились и, видимо, не знали всей серьёзности жизни. А на самом деле всё было сложно. В январе бабушке стало совсем плохо. Я уехал, предупредив, что оставлю его на неделю, а может, и больше. Лу я всегда брал с собой, её любила бабушка, да и я просто боялся за неё. В тот раз я вернулся немного раньше. На день, может, два. И он… Он тогда опять сильно выпил, смешивая это с очередной его дозой «удовольствия». Понимаешь, оставляя его, я прекрасно понимал, на что иду и что он будет делать сам. Но у меня тогда не было выбора… Я не хотел, чтобы моя больная бабушка видела его такого… А не ехать я не мог. Наверное, я всё же мог что-то придумать… Я тогда так разозлился на него... Я... Я начал кричать, говорить, что он просто убивает себя, что мне это надоело, что он не глупый, так почему портит себе жизнь. Ещё я сказал тогда, что… Что он и мне портит жизнь, — на его глазах опять начали виднеться слёзы, которые их владелец пытался сдерживать. Безуспешно. — Я же и не думал так... Просто хотел, чтобы он одумался. Но он… Он просто дал мне пощёчину тогда. Я так испугался… Я не узнал в этом человека Дазая. Я видел человека, зависимого от наркотиков и алкоголя. Это был не Дазай. Я просто ушёл и закрылся в ванной. Чтобы он не увидел, как мне было больно. Нет, конечно, больно он не ударил, его на тот момент слабые руки просто не смогли бы сделать это сильно. Но слёзы не могли себя сдерживать. Он долго стучал, кричал и барабанил в дверь, он извинялся, говорил, что не хотел, что он не прав. Я не открыл. Я не обиделся, просто не хотел, чтобы он увидел моих слёз. Тогда бы он подумал, что сделал что-то не то, а я не хотел этого. Я тогда не вышел и ночевал в ванной. Проснулся я уже в нашей кровати. Он, видимо, вскрыл дверь ночью и отнёс меня. Утром первое, что он сказал, когда я проснулся, было «Поцелуй меня, пожалуйста». Я, немного подумав, поцеловал его в щёку, но мы вдвоём понимали, что это было не то, что он имел в виду. Он тогда ничего не сказал и ушёл делать кофе. Он притворялся, что у него не болит голова после вчерашнего. А я что, не увидел его нового шрама на запястье? Одного нового среди десятка старых. Мне было больно на это смотреть, а ему было больно смотреть на мою ещё немного красную щёку. Но знаешь что? После этого он перестал пить и употреблять. Где-то до месяца он вообще был чист. И я был горд им. Он даже нашёл работу. Какую он мне сначала не сказал, узнал я это уже потом. Он приносил небольшие, но деньги. В середине февраля бабушке стало совсем плохо. Мы поехали к ней.       Он уже полностью достал пачку из кармана и закурил уже вторую сигарету. Жадно делая затяжки одну за другой.       — Двадцатого февраля она умерла. Я чувствовал себя ужасно.. Ужасно было осознавать, что единственного твоего родственника больше нет. Хотя у меня, конечно же, был Осаму, который давно уже перешёл из статуса парень во что-то намного большее. Но её смерть стала для меня падением в бездну. После похорон, завещания, уборки дома, оплаты больниц мы, наконец, вернулись к нам домой. И потеряв дела, без желания ходить на работу, учёбу, я лежал в кровати, не зная, что делать дальше. В начале марта, после ещё одного шумного дня рождения Рю, на который я не мог не прийти, Дазай откуда-то достал дозу экстази, предложил мне. Я и так был пьян, как он. Он сорвался. Я вместе с ним. Для него видеть мои мучения было хуже, чем стократно испытывать их самому. Потом толчок. Рвота, боль в груди, голове. Сердце, казалось, выпрыгнет из груди. Всё было как в тумане, но я помню его слова: «Чу, прости, прости меня, пожалуйста. Это я... Я, наверное, дал тебе слишком много. Извини меня, пожалуйста. Чуя, любимый, пожалуйста, выпей это. Прости меня, пожалуйста. Я сейчас вызову скорую». Я сказал ему не делать этого. Я не хотел ему проблем. Он был не виноват, это же я… Я принял. Это был не передоз, просто моя личная реакция на наркотики. Но для него это была его вина. Март. Опять ссоры. Все в основном провоцировал Осаму. Тогда я не понимал, что делал он это специально. В конце марта умерла Любовь. Мы просто проснулись утром, а она не дышала. Остановка сердца — так сказал ветеринар. Ссора. Ссора из-за похорон Лу. Ссора из-за разбитой чашки, пыли на полках. Ссора из-за его ревности к моей одногруппнице, с которой мы выполняли одну работу перед выпуском. Это было глупо. Он знал, что я не любил никого, кроме него. Знал, что не смогу сейчас полюбить никого, кроме него. Знал, что я буду с ним, даже если мы будем жить на мусорке, даже если мы вдвоём будем наркоманами и алкоголиками. Для меня было главное, чтобы мы были вместе. Без Лу наша маленькая квартирка стала безумно пустой. Я видел, как было больно ему. Я безумно скучал за ней. Она стала частью меня, моей семьёй. Лу и Осаму были моим маленьким мирком, в котором мне было до жути комфортно. И когда её не стало, часть моего мирка осыпалась. Последние пару дней марта были одни из самых ужасных в моей жизни. Надо ли мне говорить, что Осаму вернулся к веществам и спиртному? Он... Очень старался... Но не смог... Он не смог… Сдержаться. Мне было больно и страшно смотреть на него, а ему было больно видеть мой взгляд. Первое апреля. Ссора. Повод? Я сказал, что еду завтра в небольшую командировку по работе. Он разбил пару тарелок и кричал. Сильно кричал. Тогда мне стало правда страшно. Я испугался его. Мне до сих пор даже стыдно за это. Я не хотел видеть его таким… Сказал, что пойду в аптеку за валерьянкой или чем-то таким.       По долгой паузе и закуренной третьей сигарете можно было понять, что рассказ даётся трудно. Глаза, которые были уже все красные, наконец-то выпустили очередную порцию слёз.       — Потом аптека, касса, улица, дом. Дома кровь, новые порезы, — каждое новое слово было с приостановкой и тяжёлым вздохом. — Когда я зашёл, я услышал то, что не слышал никогда раньше от Дазая. Его слёзы. Я сделал вид, что ничего не заметил. Так, наверное, было лучше. Я молча зашёл, убрал всё и лёг спать. На утро его не было. Ни записки, ни-че-го. Я собрал вещи и поехал в командировку, оставив ему единственное письмо, — и парень достал из своей чёрной коробки смятый лист бумаги. «Скумбрия, я просто хочу, чтобы ты знал, что я люблю тебя. Люблю больше всего на свете. Я не злюсь, не обижаюсь на тебя и ничего этого не делал, и не смогу сделать. И знай, что я никогда не смогу разлюбить тебя. Давай попробуем всё сначала? Может, мы переедем, и всё будет по-другому. А? Может, у нас есть второй шанс? Может, наши жизни не обречены? Мы же так хотели в Испанию. И давай откроем этот блядский ресторан. Только давай будем вместе. Пожалуйста. А к нашей годовщине я вернусь. Вернусь, и мы прямо тогда, в этот день уедем и начнём всё сначала. И у нас будет ещё одна любимая Любовь, обещаю.»       — Он так и не прочитал его, — сказал он, забрав листок бумаги назад к себе. — А знаешь, почему именно скумбрия? Однажды утром мы проснулись от ужасного запаха рыбы. Прям перед носом! А это Лу стащила старую рыбу из мусорки и принесла её к нам в кровать! На лицо Осаму! Я этого не забуду уж точно. Он сначала злился, что я смеюсь, а потом и сам начал. Оттуда и пошла скумбрия, — усталое лицо озарила лёгкая непринуждённая улыбка. После слёз она была вполне искренняя. — Работал я по специальности журналистом, — переходить дальше для него было сложно, поэтому тактика «зайти из далека» казалась хорошим вариантом отсрочивания самой тяжёлой части рассказа. — Писал статьи про какие-то праздники в нашей стране, а потом отдавал это в журнал на печать. Конечно, на какие-то большие мероприятия пускали других журналистов, более опытных, тех, которые работают уже давно. Неопытного студента посылали в маленькие городки, на маленькие фестивали. Но платили хорошо. Для нас это было важно. Вернуться я должен был четвёртого. И может, если я бы вернулся четвёртого, всё было бы хорошо… Он бы… Он… — говорить было всё сложнее, мешали вновь проступившие слёзы, — Домой я тогда вернулся на день позже, чем должен был. Пятого вечером. Я чувствовал себя так ужасно из-за пропущенного дня. Нашего дня. Я купил букетик цветов и вино. И знаешь, что было самым глупым? Я приготовил подарок. Я... Я купил кольцо. Такое маленькое, небольшое и недорогое. Но я долго выбирал его, стоя под весенним дождём у витрины дешёвых ювелирных изделий. Тогда я надеялся, что он прочтёт моё письмо и на пороге меня встретит пару чемоданов и мой любимый Осаму. Тот старый Осаму. И мы уедем. Прости меня, — перебил он сам себя. — Больше всего я не хотел плакать, но... Но я слишком давно пытался забыть то, что забыть невозможно. На пороге меня никто не ждал. Меня больше вообще никто не ждал. Я не видел Дазая в тот день, когда уезжал и не увидеть его сейчас стало поистине страшно. Я позвал его несколько раз, б... была тишина и я... я пошёл осматривать дом. Ванна. Из... из... из под двери лилась вода. Я... — каждое слово давалось с трудом и заиканием от мешающих слёз. — Когда я зашёл он... Дазай.. он.. Он лежал в полной ванне, где вода была смешана с кровью. Осаму лежал там и его руки... они.. они были порезаны и кровь... Много крови. Но он... он тогда ещё был жив! Я.. я.. я не знал, что делать. Я пытался. Пытался помочь ему, он.. его руки, они… Я попытался остановить кровь. Но у меня не получилось бы. И я понимал это. Он отключался. Терял сознание. В конце он открыл глаза и просто сказал мне то, что я не смогу забыть никогда: «Прости меня, Чиби, я не справился. Я не смог. Извини меня. Я испортил тебе жизнь. Когда-нибудь ты поймёшь, что это правильно и сможешь забыть меня. Спасибо тебе. Я... Я очень люблю тебя! Люблю больше всех на свете! Люблю так, как не смог полюбить никого и никогда. Прости, Чу». Он еле говорил, прерывался, иногда отключался, его глаза закрывались, а лицо становилось бледнее с каждой секундой. Он умер у меня на руках, говоря это. Он умер. Умер. Вместе с ним в тот вечер умер и я. Это была явно злая шутка жизни. Ведь я мог прийти в любой другой момент и я мог. Мог бы успеть. Я мог не уехать. Но я... Я просто игнорировал его проблемы и в этом виноват я. Я это знаю. Я просидел в той ванной ещё три часа, прежде чем смог встать и вызвать скорую. Потом похороны. На них был только я, Рю и Гин. Хигучи встретила парня, забеременела. Мы перестали общаться, когда она начала замечать, что Дазай употребляет. Тачихара уехал работать в другую страну. А больше у нас с ним никого и не было. В основном мы были вдвоём друг у друга, — из пачки начала доставаться пятая сигарета, не обращая внимание на уже охрипший голос. — С похоронами мне помогли Акутагавы. Они всегда были с нами. И Рюноске с Гин знали Осаму намного дольше, чем я. После прощания с ним я не мог выйти из дома. Больше не мог смотреть на те места, где раньше мы были вместе. Не мог. Двадцать девятого апреля в дверь постучали. Я не открыл. За эти пару недель много кто стучал, кто-то из соседей или Акутагавы, я просто никому не открывал. За днями я перестал следить. Мне это было не нужно. Но тогда кто-то стучал не обычные пять минут, а тридцать. И знаешь, о чём я тогда подумал? Это было так глупо и наивно... Я подумал, что это мой Осаму вернулся. Может, после какой-то поездки или просто уходил погулять. Я открыл. На пороге был крайне недовольный курьер с не очень большой чёрной коробкой, которую он без объяснений отдал мне и просто ушёл. Сказать честно, мне просто хотелось выкинуть это. Мне было абсолютно неинтересно, что в ней и от кого она. И я бы так и сделал, не увидев на ней снизу маленькую надпись «Для моего любимого Чиби». Только он меня так называл. Только он. И знаешь, что было первым, о чём я подумал? Хех. Я подумал, что в этой коробке будет его новый адрес или имя. Знаешь, как будто он какой-то мафиози инсценировал свою смерть, а на самом деле он жив. Жив и ждёт меня где-то. Я подумал, что мы скоро снова будем вместе. На тот момент, — он запнулся, — да и сейчас тоже, — добавил он намного тише, — я не могу поверить в то, что он умер. Не мог воспринять тот факт, что он умер у меня на руках, что он просто не мог выжить. Конечно же, открыв коробку, там не было какого-то нового адреса или имени, как я думал, мечтал. В коробке было три конверта. Все они были пронумерованы. Это было очень в его стиле. Он всегда любил сюрпризы. Первый конверт был достаточно толстый, там были письма.       Его руки потянулись к той самой, лежащей у него прям перед носом чёрной коробке, откуда снизу он достал пару писем. Отыскав нужное, он просто отдал его собеседнику. Не найдя в себе сил снова читать его самому. «Привет, Чиби! Странно как-то писать тебе, зная, что ты спишь в соседней комнате… Но... Я просто хочу извиниться перед тобой. В прошлую ночь, когда ударил тебя, я... Я не хотел, но это не оправдывает меня. Как же я надеюсь, что ты простишь меня. Чиби, я так виноват перед тобой. Прости меня, пожалуйста. Прости за то, что не смог сделать тебя счастливым, за то, что не исполнил твои мечты, за то, что испортил почти 3 года твоей жизни. Если так получилось, что ты всё же читаешь это письмо, то я сделал правильный выбор. Я смог обеспечить тебе хорошее будущее. Я знаю! Я уверен!! Что ты всего добьёшься. Я также знаю себя. Я не могу выйти из этого. Я обречён. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. И я знаю, что будешь. Надеюсь, уже с кем-то другим. Сначала ты не поймёшь меня, думаю, даже обидишься, но потом, может, через пару месяцев или через год, ты сам скажешь, что я поступил правильно. Любимый, у нас нет будущего. Мы не сможем быть вместе. Зная тебя, расстаться ты нам не дашь. Ты найдёшь меня, даже если я улечу в другую страну. Но пойми, милый, тебе так будет лучше.       Я так часто вспоминаю то время, когда мы были вместе с самого начала. Тогда всё было так просто, да? Как за год мы из бунтарных подростков стали такими взрослыми? Мы же вдвоём знаем, что это я всё испортил. Каждая наша ссора была ужаснее предыдущей. Ты всегда пытался сгладить ситуацию, но у тебя не всегда получалось. Чиби, когда ты был рядом, я чувствовал себя живым, чувствовал, что не всё потеряно. С тобой я стал другим человеком. Ты изменил меня. Я никогда не смогу описать, как благодарен тебе за это. Спасибо, что заставил почувствовать себя любимым и нужным.

      Прости меня, если сможешь! Я хочу, чтобы ты жил дальше. Я люблю тебя, Чуя.»

      После этого письма он протянул второе. «Чуя, с Днём Рождения тебя!! Я сейчас не рядом с тобой физически, но знай, что даже когда ты забудешь про меня, даже когда у тебя появится кто-то другой, я всегда буду рядом с тобой. Кто знает, может, как дух? Может, ты всё-таки не забудешь про меня? Я хочу, чтобы ты отпраздновал свой праздник. Любимый, пожалуйста, не сиди дома. Помнишь, как я подарил тебе Любовь? Может, ты заведёшь ещё одну? Только, правда, уже не со мной. Ну... У меня есть для тебя несколько подарков! Они в конвертах! Я рад, что хоть как-то смогу помочь тебе, пусть и после своей смерти.

Люблю тебя!»

      — Знаешь, что он подарил мне? В одном из конвертов, которой был под номером три, были билеты в Испанию... Тогда я понятия не имел, откуда у Осаму были такие деньги. Ведь это был бизнес класс! С оплаченным жильём. А на конверте была подпись «Хочу, чтобы твоя мечта наконец-то исполнилась». Когда я открыл ещё один конверт, там была бумага о том, что теперь я являюсь владельцем его квартиры. Мне не озвучивали завещание или что-то типа этого, так что я и не знал, что с нашей квартиркой будет дальше. И сказать честно, я и не задумывался об этом как-то. Но, держа бумажку о владении квартирой и видя своё имя на ней, я, мягко сказать, удивился. В последнем конверте было самое шокирующее для меня. Там были деньги... Для меня, особенно тогда, очень большие деньги. Там было около 15 тысяч $. Откуда Осаму мог взять такие огромные деньги? Для меня тогда было загадкой. Он не объяснял, где работал в последние месяцы жизни, но я и предположить не мог, что он зарабатывал столько… Как оказалось позже, он продавал наркотики и оружие. Он часто работал по ночам, уходя, пока я сплю. Я и не знал этого. В тот момент, когда он объяснил это в последнем своём письме, я понял, что это был не порыв эмоций или очередная доза. Это был его план. Он рассчитывал так уйти. Сделать так, чтобы я смог забыть о нём раз и навсегда. Он хотел, чтобы у меня было будущее. Будущее без него. Но на что он надеялся? В последнем письме он также написал мне, что будет гордиться мной, если я поеду и начну новую жизнь. И я поехал. Поехал в Испанию. В ту страну, в которую мы мечтали поехать вместе. Я поехал туда, куда бы отдал жизнь, чтобы поехать с ним. Он хотел для меня счастливого и успешного будущего. И я старался. Старался только для него. Мне было абсолютно всё равно на себя, но я старался ради него. Глупо? Я хотел, чтобы он смотрел на меня и гордился, я мечтал о том, что встречусь с ним скоро и отчитаю его, дав ему смачную такую пощёчину. Ту, за которую никогда не извинюсь! И я таки закончил университет. После поездки в Испанию она мне жутко понравилась, и через год усердной работы после университета я смог туда переехать. Ещё через два года я купил себе маленькое кафе и назвал его этим блядским названием, выкупив у пожилого мужчины, кафе которого давно обанкротилось, франшизу. И, как ты знаешь, получилось довольно неплохо, не так ли? Гин поженилась на своей однокурснице, а Рюноске ушёл в работу, построив себе замечательную карьеру адвоката. Я продолжаю общаться с ними. Я даже стал крёстным сыночка Гин… И у меня есть то будущее, о котором я мечтал семь лет назад. Но это самое несчастливое будущее, которое я только мог себе представить. Я мог бы пожертвовать карьерой, да и не только, ради того, чтобы быть с Осаму вместе. Честно? Я бы пожертвовал абсолютно всем! И как он только мог написать о моём «счастливом будущем»? О том, чтобы я его забыл? Как? Как он мог только подумать об этом? Я встречался со многими после него. Это всегда было недолго и только чтобы забыть его. У меня не получалось. Прости меня. Прости, пожалуйста. Я должен был сказать сразу. Осаму принял решение за нас двоих. И принял его абсолютно неверно. Он не спросил меня. Наша годовщина стала датой его смерти. Вот так в один день я когда-то обрёл всё, а потом всё потерял. Умер вместе с Осаму. Бывает ли так?       — Чуя, ты до сих пор любишь его? — наконец подал голос собеседник, задав вопрос, на который прекрасно знает ответ.       — Прости.