Снег в июле

      Что чувствует человек, когда окружён негативно настроенными людьми, будто загнанный в угол крольчонок, у которого ближайшее будущее определено заранее? Страх. К сожалению, кто-то вынужден задыхаться от страха, а кто-то дарить этот страх и наслаждаться чужими слабостями, через трубочку втягивая в себя жалость и отпуская сочувствие. Серёжа, или же Снег, как его прозвали товарищи из-за крашеных белоснежных волос, оказался вторым типом. Ему нравится видеть этот животный страх на лицах жалких чудиков, слышать мольбы отпустить от тех, кто не стоит даже его собственного пальца. Он, будто сладким вином, упивается чужой безысходностью.       — Бьём, мля? — спрашивает Лис — рыжий паренёк, весь в веснушках и с щербинкой между передних зубов.       Валов смеряет бедолагу-десятиклассника задумчивым взглядом. Они уже отобрали у него пару сотен рублей и немного отпинали, но это ведь мелочь, просто цветочки. Этот незнакомец посмел сказать что-то про внешний вид одного из маргиналов, а значит напоролся на всю компанию. Саня-Лис и ещё четверо крепких парней ждут, один бритый под ноль крепко держит жертву за плечо, не давая подняться с грязного асфальта. Зачем они это делают? Да черт его знает. Просто нужны деньги и хоть какое-то развлечение, хочется отвлечься от бытовой реальности. Серёга перебирает в руках две купюры, они приятно греют подушечки пальцев.       — Бейте.       Слышатся приглушенные удары и всхлипы, потому что против слов Снега здесь не пойдёт никто. Ослушаться его равняется пойти против района, а это уже опасно. Сам белобрысый, сунув деньги в задний карман джинсов, ухмыляется и уходит на лавочку неподалёку. Там он вскоре закурит сигарету и вспомнит, что нужно будет прийти в школу хотя бы на день, дабы классный руководитель не докапывал отца.

***

      Тишину нарушает только тиканье часов, а в комнате пахнет душистым травяным чаем, который мама заботливо заварила для своего единственного сына. Мальчик, время от времени поправляя очки в тонкой оправе и вздыхая, пишет конспекты, стараясь поспевать за преподавателем, который объясняет первые темы одиннадцатого класса доступным для молодёжи языком. Очкарик мог бы понять и обычную лекцию, мог бы даже просто прочитать параграф в недавно полученном вместе с другими учебнике, но так, через интернет, легче и проще. Мозги не надо особо напрягать.       Стук в дверь, сдержанный и вежливый, как и вся атмосфера в этой семье, сбивает с мыслей и темноволосый старшеклассник ставит видео на стоп, а затем корректно и вполголоса произносит «входите». Женщина в длинной юбке в пол и в водолазке цвета дождевой грязи будто проплыла по комнате к сыну, заглядывая в тетрадку.       — Чем занимаешься? — тихо спрашивает она. Громких звуков в этой квартире не бывает, все говорят тихо-тихо, будто чего-то боятся.       — Учусь.       — Учёба только завтра, — она бережно проводит тонкими пальцами по тёмной макушке. — Ты на перекличке узнал кого-то?       — Ага, —кивает мальчишка. — Есть некоторые, только подросли, но узнать вполне возможно.       — Ну так и ты не малыш уже, חָמוּד. Давай не перенапрягайся, хорошо?       — Да, мам, — он поправляет очки и фыркает. Мать действительно считает его ещё маленьким ребёнком?       Короткое молчание, оба думают о чем-то своём, а за приоткрытой дверью еле-еле слышен звук телевизора. Отец, наверное, смотрит концерт и проверяет тетрадки учеников.       — Остался один год, Эрик, — говорит матушка так, будто парень даже догадываться об этом факте не мог. — Скоро все закончится, ты главное учись. הוראה היא החיים.       — Да, мам.       Хотел бы он не знать иврит и просто кивать, но мозг сам переводит фразы. Идиотские корни.       — Мы тебя любим.       — И я вас.       Поставили точку. Совместно. Мать нежно и абсолютно бесшумно целует сына, треплет его по волосам, хотя это больше похоже на лёгкие поглаживания, и уплывает из комнаты, закрывая за собой дверь.       Последний год. Да уж, именно этого он ждал одиннадцать лет. Даже возможно бы радовался сейчас, но на самом деле это «остался последний год» единственное, что действительно утешает. Он не хотел переходить снова в МБОУ СОШ, не хотел бросать школьных друзей. Он не хочет снова привыкать к этой обстановке. Он хочет спокойной жизни, а на получении учебников и перекличке его одноклассники уже смотрели на него как на белую ворону. Наверное, он ей и считается. Контингент оставляет желать лучшего, и Эрик искренне надеется, что его не прижмут в коридоре в первую неделю. Ещё и чёртов акцент. Он уже успел проклясть свои корни?       Это район и тут тех, кто хотя бы как-то отличается, никто и никак не щадит. Ему повезло не попадаться на глаза разным страшным личностям только потому, что в свою гимназию он уезжал рано, когда гнилые хулиганы спали, а возвращался, когда они шпыняли других. Но теперь все моральные уроды его района будут с ним в одном учебном учреждениями. И это должно радовать? Конечно, нет. Он молится, чтобы не бросаться в глаза подобным людям, чтобы год прошёл спокойно. Боже, как же он этого хочет.

***

      — Ребята, вы можете его узнать! — радостно говорит классный руководитель, Антон Павлович.       Линейка прошла, выпускники провели первоклассников за ручку, кто-то сказал речь, девушки спели песню. Всё как обычно, только вот Эрик не мог подумать, что как только они зайдут в класс все взгляды в этом кабинете будут направлены на него. Он стоял возле мужчины, неуютно сжимаясь и сдерживаясь, чтобы не начать перебирать край синей жилетки.       — Это Эрик, учился с вами когда-то и вот вернулся, — дети безэмоционально смотрят на «новенького». — А кто с ним не знаком, думаю, успеет познакомиться в процессе учёбы, — учитель, продолжая улыбаться и хлопая парня по плечу обводит второй рукой класс. — Хочешь что-то сказать? Что-то о себе?       — Ну…       Эрик мнется, переступает с ноги на ногу.       — Я…       Дверь в класс распахивается, с грохотом ударяясь о стену в коридоре. Взгляды учеников, к счастью для Эрика, сместились с него на виновников грохота. Блондин с жутко короткими волосами и его рыжий товарищ вальяжно проходят в кабинет, пренебрежительно осматривая очкарика.       — Че за фрукт, мля? — прожевывает рыжий.       — Валов! Антохин! — закипает классрук и, отрываясь от новенького, проходит к выходу, закрывая дверь в класс. — Вас почему не было на линейке?! Вы детей должны были вести!       Рыжий плюхается на последную парту среднего ряда, отбрасывая на стол ярко красную зажигалку и ключи от машины. Блондин же задерживает внимание на очкарике, осматривая его с ног до головы, а затем шумно выдыхает.       — И че, дети не померли? — спрашивает он спокойно, проходя к последней парте третьего ряда.       Эрику хватает секунд десяти, чтобы понять, что это его смерть. Возможно, одна из многих. Короткая стрижка «ёжик» совершенно не внушает доверия. У парня проколота бровь, на тыльной стороне ладони татуировка в виде нижней части черепа, а из-под олимпийки выглядывает что-то чёрное на шее. Ещё одна татуировка?       — Что?! — кричит классный руководитель.       — Дети, говорю, не померли от того, что шли одни? — повторяет блондин громче, унимая одним своим голосом шёпот в классе.       — Валов! Ты у меня вылетишь! Я тебе обещаю, оболтус!       — Да, Палыч, — на его лице ухмылка, недобрая такая. — Я в курсе.       Эрик смущённо опускает глаза вниз, осматривая свои ботинки. Папа утром их начистил, они чёрные и блестят. В голове промелькнула мысль, что с самого первого дня все пошло плохо, а что дальше? Дальше, ведь, будет вообще ужас!       А затем набатом «последний год, это последний год…»