реквием играет тихо

В католицизме есть своя музыка. Тихая и безжизненная, словно увядающий цветок на могиле усопшего.

Он всегда верил, что после смерти существует другая реальность, мир, который подвластен одному лишь желанию. Красивая эпоха безнадёжного существования, которая оставит след на душе того, кто давно покинул мир живых. У этой эпохи нет конца, а заветная надежда давно покинула души ныне живущих. Жизнь, как горький-горький чай, что обжигает кончик языка. Кипяток по венам. С каждым днём он становится всё острее, а на земле словно не осталось ничего правильного. Ложь уходящей эпохи, и целое столетие будущих грехов. На могиле тихо. У могилы тихо. В могиле тихо. Лишь кошки — странники потустороннего мира — сверкают жёлтыми глазами в темноте и, оглядевшись по сторонам, уходят туда, откуда пришли. Кладбище не для домашних животных. Чёрным пятном на ладони останется момент упущенной возможности. Нет необходимости в том, чтобы гнаться за своими целями, не имея за пазухой багажа уверенности. Так поступают глупцы, которые уверены в себе. Уверенность не равно успех, а горечь сожаления останется глубоко в душе на долгие годы. Этот мир не для мечтателей. Мир, в котором есть смерть. Мир, который живёт по правилам. Мир без будущего, с грязными помыслами, окутанными тёмным прошлым некогда живых. Жизнь. Громкая, со своими идеалами, и холодная, словно труп в сырой земле. Люди не станут придавать ей смысла, пока сами этого не захотят. Своя или чужая. Не важно. Человек — всего лишь жалкое существо этой бренной земли. Богатый или бедный, умный или глупый, влиятельный или слабый. Люди одинаковы лишь в одном — своей беспечности. Человек видит себя со стороны только после смерти, когда душа отделяется от тела и попадает на Божий суд. Считается, что Господь судит по земным поступкам, и жизнь после смерти точно существует. Старайся жить так, как хочешь жить и после смерти. Но на самом деле в это верит лишь небольшая часть людей. Остальные же считают глупостью, которая не может существовать с реальными фактами обычного мира. В голове вопрос, а руки постоянно цепляются за что-то невидимое, словно есть шанс схватить необходимый кусочек разбитой мозаики. Хёнджин ни католик, ни православный. Он никто, просто тот, кто многие годы служит церкви. На Бога ему всё равно. Хёнджин не относится ни к какой религии. Он делает свою работу и получает за неё то, на что может прожить. Люди зовут его Святым Отцом. Но сам он называет себя чем-то. Ни человек, ни животное, ни птица и ни рыба. Что-то, что существует на Земле уже долгие годы и не может покинуть реальный по непонятным причинам. Материя из плоти и крови, которая умеет дышать, ходить, говорить, есть, думать. Разумное что-то, со своим взглядом на мир и его недостатки. Люди говорят Хёнджину многие вещи. Одни из них могут быть глупыми, другие интересными, а третьи просто есть, как факт. В его взгляде понимание, а на душе то, от чего он не может отказаться — отвращение к Божьему миру. Проклятый голос в голове говорит: «Ты и есть Бог. Что-то, что вершит чужие судьбы.» Но у Хёнджина нет права в это верить. Он точно не Бог, ни жизнь, ни смерть. Жалкий остаток себя прошлого, настоящего и будущего. Хёнджин не знает, возможно, ничтожное служение Богу поможет искупить все грехи? Но он и есть то, что представляет из себя грех. Капля в море из тысячи того, что происходит в мире Богов и мире людей. Хёнджин живёт ту жизнь, которая была приготовлена ему с самого начала. Исход событий обязательно случится, и нет обратного пути, чтобы взобраться на вершину былого могущества. Хёнджин понял это давно. Жизнь не дала ему того, чего он хотел. Возможно, это была точка невозврата с самого начала, однако есть вероятность создания своего собственного мира с нуля. Эта не идея и не мечта, к которой Хёнджин стремится, это просто мысли, и у них нет шанса стать реальными. Так чего же желает на самом деле? Человек, чья сущность непонятна никому, дьявольское или же божье создание. — Да прибудет твоя душа в Рай, — Хёнджин крестится и закрывает священное писание, которое отдает в руки рядом стоящему пастору. — Увидишь ты Бога и его райские сады. Он заканчивает мессу в память только что усопшего. Тихо играет реквием, люди подходят проститься, а у Хёнджина внутри дикое отвращение ко всему, вокруг происходящему, отвращение к Богу. Наверняка, тот знает, что его творение питает только греховные чувства к своему создателю. Но продолжает молчать, бездействовать, потому что знает, что всё так и должно быть. Хёнджин отходит в сторону. Ему не интересна жизнь, которую человек отдаёт за что-то ценное. Люди делают это часто, чтобы поиметь выгоду и взять золотой куш, от которого, по истечению времени, не останется и следа. Это жизненная дорога, по которой придётся идти и пробовать на вкус жалкие остатки себя самого. Он поднимает глаза и смотрит в конец большого зала. Его руки опущены по швам, а лицо, по-человечески доброе и светлое, сейчас накрыто тонкой пеленой грусти и тоски. Кажется, что он хочет избавиться от неё. Вынужденно улыбается, чтобы отогнать дурные мысли, проводит ладонью по глазам, наверно, чтобы убрать остатки слёз. И опять улыбается. Хёнджина тошнит от этой улыбки. Она ему противна. Ничего более мерзкого он в жизни не видел. — Люди отвратительны, когда пытаются врать сами себе, — говорит Хёнджин и в манерном жесте одёргивает рукав рясы. Этого мальчишку он видит не в первый раз. Жалкое создание, что приходит и молится за свою душу, плачет перед иконами, стоя на коленях, и уходит. Повторяется это каждое воскресенье. Хёнджин один раз спросил у него: — Часто молишься. Так сильно любишь Бога? Тот поднял на него свои глаза и ответил: — Терпеть его не могу. Правда это или ложь Хёнджин точно не понял. Но такой ответ оставил в нём, ненавистнике божьего порядка, тлеющий огонёк страстного понимания. Бога ненавидят, в него не верят, обходят стороной, оскорбляют и любят. В этом есть своя суть. Не хочешь жить, следуя ей — не живи. Хочешь бежать — беги. Хочешь верить — верь, но не теряй своей сущности и лги, когда есть на то причина. Потом Хёнджин узнаёт, что этого мальчишку зовут Феликс. Он услышал его имя во время разговора и нашёл необходимость разузнать чуть больше, чем нужно. Верно, Феликс приходит каждое воскресенье, чтобы помолиться. Это место — его собственное пристанище, в котором есть возможность спрятаться от внешнего мира. Вокруг Феликса нету стен. Огромное пространство и множество дорог, но одна единственная точка, о которую можно согрешить, стоит только сделать неверный шаг. И таких шагов в его жизни было очень много. — Что ты ищешь, приходя сюда каждый чёртов раз? Такой вопрос ему задал священник. Тот, что когда-то у него спросил о любви, твою мать, к Богу. Феликс не католик. Родители очень хотели, чтобы их сын уверовал в Бога. Они его крестили, как подобает. В доме стоит небольшой алтарь с иконами, который Феликс ненавидит. Обязательная молитва перед каждым приёмом пищи, которое Феликс тоже ненавидит. И воскресные службы. Он их тоже, блять, ненавидит. Приходит сюда и всегда одна и та же картина. Редчайший маразм со своими последствиями. — Вам ли не знать ответа на свой же вопрос, — Феликс разворачивается и становится прямо напротив Хёнджина. У того чёрные глаза и немое выражение, что прилипло к лицу маской. Феликс фыркает, а потом смотрит поверх чужого плеча. Куда угодно, лишь бы не в глаза. — Что Вам нужно? — спрашивает Феликс, когда видит, как человек напротив делает к нему небольшой шаг. — А тебе? — Хёнджин усмехается. Он царапает ладони ногтями и осматривает Феликса с ног до головы. — Вы — не человек. Я вижу это по Вашим глазам, — чуть тише, чтобы слышал только священник. Хёнджина это не смущает. Он улыбается и смотрит открытым взглядом. У него нет отговорок на этот счёт, потому что бессмысленно что-либо отрицать. Феликс ухмыляется. — Оу, так я прав. Из святого на тебе лишь ряса. Как иронично. Тогда кто ты, если не человек. Хёнджин смотрит на него сквозь отчаянное желание схватиться за последние крупицы прошлого, что так нещадно уничтожило в нём человеческое. Но слабость, в которой тонет его самолюбие, делает ситуацию противной от самой сути её существования. Хёнджину никогда не нравилось играть в прятки с самим собой, но сейчас это вынужденная ситуация. — Буду честен, я и сам не знаю. Как жаль, что это была правда. От правды у Хёнджина всегда сводит челюсть. Феликс смотрит на него снизу вверх, и Хёнджин не может понять о чём тот думает. Возможно, это мысли, что далеки от реального времени и мира, а может настолько примитивны своим обыденным течением, что их не сразу можно понять. В мире, что стал олицетворением самой лжи не каждый может принять решение верить или нет. Вот и Хёнджин не верит во всё, что происходит вокруг него. Уверен, что таким образом его наказал Бог за все те грехи, что он сделал. Таких грехов много, он точно знает. И расплачиваться ему за них всю свою долгую жизнь. Но сейчас для него рухнули все преграды, что он когда-то выстраивал. Этот пацан, Феликс, есть в нём особенное, с чем нельзя не согласиться. Такое происходит не часто, но Хёнджин уверен, что все последующие решения будут выходить ему боком. Он думает, что будет идеально поиметь из этого свою выгоду. Хёнджин улыбается, когда поднимает на Феликса свои глаза и смотрит взглядом, который невозможно прочесть. Тёмная, от своей истины, душа не хочет, чтобы её поймали в ловушку. Она прячется за тысячью ложных намёков и верит, что когда-нибудь случится взрыв, который погубит всё живое. Хёнджин улыбается, потому что знает чужое будущее на несколько томов вперёд. Улыбается и думает, что такой исход сюжета будет очень хорошим. Ему незачем идти на поводу у своей судьбы, чтобы стать счастливым. У Хёнджина свое понятие о времени, которое неумолимо течет вперёд и гудит, словно Витая Бездна. Он не монстр, но и не человек. Существо с диким инстинктом самосохранения без желания тонуть во временной петле. Хёнджин отлично знает, что у Феликса нет чувств к церкви. Его приблудшая душа, как сладкий мёд. Она тянется, пахнет, от нее веет теплом и тоской, безликим прошлым, в котором застряла крупица черного дёгтя. О феликсовом прошлом можно узнать стоит только попробовать кусочек его души. Такой маленький и никчемный, но хорошо ощутимый всем телом. Каждый станет искать для себя выгоду. Это нескончаемая игра, старт которой приведёт к бесконечности бытия и невидимого будущего. Святой Отец должен заботиться о людях, любить их, прощать все грехи. Святой Отец — это символ, что ведёт людей к просветлению и молится за их души, что давно почтили покинуть мир живых, отдавшись Божьим объятиям. Он живет ради людей, дышит ради людей и думает о людях. Хёнджин же живет только ради себя и ради собственной выгоды, как существо, чьи душа и тело — это грех. Он существует благодаря чужим жизням. — Я принесу на твою могилу цветы из божественного сада. — Вы уже собрались меня хоронить, Святой Отец? Черная ряса на нем выглядит хорошо. Феликс думает, что нет необходимости говорить Хёнджину о том, что не обязательно её носить всегда. Мальчишка понимает, что из всего этого ничего хорошего не выйдет, но остановить уже происходящее не может. Хёнджин сложил руки за спиной и посмотрел на Феликса сверху вниз. Его лицо выражает полное спокойствие, а во взгляде уверенность, от которой тошнит. Ему не присущ страх и желание убежать. Всё это не больше чем иллюзия настоящего времени. В ней спрятаны ноша и долг, а забыть эту иллюзия у него получилось очень давно. Феликс выдыхает. Мальчишка понимает, что его душа — не верх идеала, но и гнилой он назвать её не может. Феликс уверен, что истинный путь его начнется прямо сейчас. Хёнджин не человек, а у Феликса нет никакого шанса. — Это лишь вопрос времени, — он выдыхает, а подол его чёрной рясы колышет еле ощутимый ветер. — Если есть желание, я могу помолиться за твою душу, — улыбается. Феликс фыркает. Прекрасно, за гранью дозволенного он ощущает себя добычей, которую загнал в угол хищный зверь. Не сможет сбежать даже если захочет. Эта клетка со всех сторон плотно затворена. А надежды на скорейшее освобождение нет. — Спасибо, но моей душе хорошо и без молитвы за неё, — отвечает Феликс, не поднимая глаз на рядом стоящего Хёнджина. — Зря ты так, — отвечает тот. — Молитвы делают души слаще. Феликс кривит губы. — Это бред. — Ошибаешься. Вздохнув полной грудью, Феликс расправляет плечи. В очередной раз он думает, что поступает неправильно и глупо. С одной стороны нет ничего, что удержало бы его от бессмысленных поступков, а с другой тяжелая жизнь. Она не даёт ему сделать лишнего шага и стать свободным от своих оков. Хёнджин обходит Феликса со спины и становится очень близко, чтобы чувствовать запах разного, что таится в скромных уголках доверчивой человеческой сущности. Феликс прекрасно ощущает естеством чужое присутствие. Он не желает поворачиваться и не желает видеть взгляд черных глаз. Но очень хочет прикоснуться и узнать мягкая ли кожа у того, кто называет себя грехом. Если это болезнь, то как она лечится? Хёнджин наклоняется к чужому уху. Его губы в кривой ухмылке, сквозь которую блестят острые клыки, а глаза чернее ночи. Некрасивое созерцание его настоящего с каплей чувственного страха. — Отныне твоя душа принадлежит только мне. Феликс вздрагивает, но обернуться не решается. Это игра, из которой ему не выйти победителем. Это игра, которую он проиграет. Вся его жизнь теперь в руках чужого, бессмертного существа без души. Но. — Я знаю на что иду. Возможно, нет, совершенно точно он проиграет. Уже проиграл. Феликс знал о финише своего пути с первой встречи, и был уверен, что всё не будет так гладко, как в сказках. Всего лишь вопрос времени, а заветное нет ещё успеет сказать. Феликс был прав. У Хёнджина мягкая кожа. Его ненавидит эта реальность и делает всё, чтобы свести с ума юное подсознание. Эта несчастная жизнь, в которой есть только то, чем ты существуешь, а не живёшь. Он не станет его целовать, чтобы сделать приятно. Он не станет говорит нежности, чтобы успокоить. Он не станет слушать чужие просьбы, чтобы было легче. Хёнджин никогда не слушал и не станет слушать. Люди — лишь предмет для реализации целей и потребностей. Они лишь то, чем довольствуются демоны во тьме. Красивыми могут быть лишь мечты, в которых можно потеряться, гонясь за идеальным. Всё, но не та свобода, о которой твердят. И Феликс это прекрасно знает. Он слышит, как громко бьётся собственное сердце. Оно неидеально, но с чувственным жаром просится на свободу. И каждый раз разочарование бьет своим самым тяжёлым ударом. Хёнджин хочет его тело, а уже потом душу. Цепляется за плоть и рвёт клыками тонкую кожу. А мягкий вкус чужой крови делает хёнджиново желание терпким, тонким, словно тот аромат цветов из сада Всевышнего. — Он не получит, — Хёнджин касается пальцами шеи Феликса и давит чуть сильнее. Тот вздрагивает, но не вырывается. — Потому что я не отдам. — Тогда, — Феликса вздыхает, ощущая, как тело колотит от импульса странного удовольствия, — что ты будешь делать? Хёнджин смотрит на него из-под чёлки чёрными глазами, расстегивая сутану. Он не хочет, чтобы все планы провалились в один момент, но и отступить не может. Улыбка — возможный ключ к доверию. Поэтому, Хёнджин улыбается, когда смотрит в людские глаза. Он обманывает себя, чтобы стать ближе к другим. Но так для него лучше. — Я тебя убивать не буду, — говорит Хёнджин и цепляется когтями за феликсовы бедра. — Пока. — Как это… — Феликс трясётся от боли, которая касается кончиков его нервов. — Благородно, блять. Хёнджин снова улыбается. Феликс смотрит на его улыбку и хмурится, когда видит за фальшивой добротой, присущую демону хитрую натуру. Он крупно вздрагивает, царапая ногтями руки Хёнджина. Тяжёлый вздох срывается с феликсовых губ и растворяется в томном дыхании, что тонким слоем оседает на коже, проникая до самых костей. Феликс всхлипывает, когда языком Хёнджин касается основания шеи и кусает. Кожа рвётся под натиском клыков, а на языке приятный и сладкий вкус алой крови. От этого вкуса у Хёнджина плывёт перед глазами. И каждый раз хочется всё больше и больше. Феликс дрожит. Он смотрит на Хёнджина глазами, в которых застыли слёзы, и не может пошевелиться. Тяжёлое удовольствие обрушилось на него резко и внезапно, словно так и должно было быть. У Феликса тяжёлое дыхание. Он чувствует себя в эпицентре обжигающего пламени. Возможно, это та самая реальность, о которой он мечтал и которую желал. Но Хёнджина ведёт из-за него. Хочет больше, чтобы весь Феликс был только его. Такой обычный, со своими тяжёлыми всхлипами и поплывшим взглядом. Мальчишка смотрит поверх хёнджинового плеча. Внутреннюю сторону бедра жжёт от прикосновений. Мелкие капли крови расцвели на бледной коже. Они скапливаются, а потом срываются вниз, окрашивая белые простыни в алый цвет. В очередной раз Феликс осознает свою беспомощность. Но ничего не может сделать. Хёнджин цепляется за феликсовы бёдра и толкается вперёд. Феликс жмурится, выдыхая. Он хватает Хёнджина за плечи и жмётся ближе, ощущая, как чужой член пульсирует внутри. Приятное чувство. — Твою мать, — говорит Хёнджин и делает толчок. Он чувствует Феликса целиком и полностью. Кусает его, облизывает, местами целует и трахает, чтобы тот захлёбывался в стонах и слезах. Прогибаясь в спине, Феликс царапает спину Хёнджина поверх сутаны. Он открывает рот, чтобы сказать, но выходит лишь протяжный стон, от которого Хёнджин улыбается и трахает резче. Его ногти и зубы кромсают кожу Феликса. Раны кровоточат. От запаха свежей крови Хёнджина ведёт. Он дышит глубже и, кажется, начинает сходить с ума. Хёнджину нравится Феликс, как человек, которым есть возможность воспользоваться. Им можно вертеть, как угодно, получая из этого выгоду. Хёнджин любит пользоваться чужими жизнями, чтобы своя была как можно лучше. Феликс выдыхает горячий воздух в основание хёнджиновой шеи и жмурит глаза. Священник проникает в него по основание так, что яйца бьются друг о друга. Громкие шлепки, и Феликс скулит от удовольствия. Касаясь ладонями бёдер, Хёнджин приподнимает мальчишку и входит под новым углом, попадая по простате. Того подбрасывает на постели от внезапного импульса. Феликс чувствует удовольствие и готов благодарить чёрта, лишь бы оно продолжалось. А Хёнджину нравится видеть Феликса растраханным, с разводами слёз на лице и красными кровоточащими укусами. Феликс тяжело дышит и тихо стонет, стоит вогнать член чуть глубже. Весь он такой открытый, честный, аж тошнит. Хёнджин сжимает в ладони феликсов член и надрачивает ему в такт своим толчкам. Тот открывает рот в немом стоне, прогибаясь в спине. Ему хорошо, он готов кончить, и Хёнджин это понимает. Ещё чуть-чуть и он доведёт Феликса до той точки, о которой никто не будет жалеть. Темп, который сводил мальчишку с ума, стал резче. Хёнджин трахает его, сжав бёдра. Он бьёт крупной головкой по простате и смотрит, как того ведёт в дикой агонии обжигающего удовольствия. Стоны у Феликса громкие, а всё, чего он хочет - это кончить. Хёнджиновы яйца поджимаются, когда он кончает. Мальчишка сжимает его в себе и пачкает живот спермой. Тяжелое дыхание сопровождается тихими стонами. На теле Феликса перемешалось несколько жидкостей: кровь, пот, слезы и сперма. От осознания этого мальчишке становится хорошо. — Бог тебя накажет, — говорит Феликс, когда Хёнджин сбавляет темп. — Ты его ненавидишь, — смеётся Хёнджин, — и говоришь подобное. Разве это имеет значение. Феликс смотрит на него мокрыми глазами. На ресницах всё ещё застыли слёзы. Поджав губы, мальчишка выворачивается и цепляется за простыни. Хёнджин делает последний глубокий толчок. — Когда-нибудь это произойдёт, — выдыхает Феликс в изгиб шеи Хёнджина. Но тот не слушает. У Хёнджина в руках хорошая душа, которую нельзя отпускать. Священник выпрямляется в спине и смотрит на Феликса тёмным взглядом. Лицо бледное, без единой эмоции. Хёнджин не сводит глаз. Он не желает напугать, но прекрасно чувствует, что Феликс его боится. Сунув руку в карман сутаны, Хёнджин достаёт крест на цепочке и говорит, протягивая его мальчишке: — Помолись за себя, чтобы избежать кары. — Глупости. Хёнджин хмыкает. — Тебя ебёт грех, разве это не повод для молитвы? Феликс не ошибся, когда думал, что это сродни контракту. Хёнджин не хочет его отпускать, потому что ему нужна душа. Но Феликс не бежит. На его похоронах будет играть реквием, а Хёнджин не станет молиться за душу, которую забрал.