my expulsion

— Господин Чон, я правда попрошу вас вспомнить тот день детально, вплоть до мелочей и фраз, — тихо произносит психиатр, заглядывая в глаза побледневшему за последние полчаса Чонгуку. — Это правда очень важно для вашего лечения. — Я не хочу… вспоминать. Не хочу обратно… туда. Пожалуйста… — просит, умоляет, почти скулит парень, прикусывая нижнюю губу почти до крови и сжимая в кулаках полы свитера. Он не смотрит на соседний стул. Просто не может. Не смеет. Чужая грудь там вздымается сильно, почти яростно, а чёрные глаза бегают по кабинету, пытаясь зацепиться за хоть что-то взглядом, чтобы не сорваться. Чонгук знает, чувствует самим нутром, как уровень ярости с каждым словом врача только повышается, и может лишь молчать, гипнотизируя настенные часы и умоляя время идти хоть чуточку быстрее. — Господин Чон, — тихо просит женщина снова, напоминая о просьбе и побуждая Чонгука пересилить себя, рассказать всё здесь и сейчас. — Здесь вы в защищённом месте, расслабьтесь. Чон буквально слышит этот злобный смешок сбоку, чувствует звериный взгляд хищника на себе и просто чувствует себя добычей. Жертвой. Тело колотит сильнее. Руки всё сложнее удержать в замке вместе, а зубы сами протыкают губу в разных местах. На языке чувствуется кровь. Всё нутро твердит заткнуться, просто натянуть маску клоуна и счастливо продолжить улыбаться, выдумать что-нибудь весёлое и отогнать от себя подозрения… Но Чонгук устал от этого всего. Слишком устал от своего состояния. Своих проблем. Своей боли. От самого себя. Ему хочется, очень сильно хочется покончить с этим раз и навсегда прямо здесь, рядом с ним. При нём. — Я тогда вернулся домой поздно вечером от психолога. На улице было тепло, но очень влажно и ветренно. Я боялся идти домой. Вернее… не боялся. Просто было волнительно. Я не знал, как он отреагирует на эту новость. Я подошёл к двери и… Рука замирает напротив ручки. Чонгук долго собирается с силами, чтобы просто её открыть и зайти в свою любимую тёплую квартиру и встретиться с мужчиной. Но это точно стоит сделать. Соседка выглядывает из квартиры, интересуясь, всё ли хорошо у парня, и тому не остаётся ничего другого, кроме как натянуть привычную фальшивую улыбку на лицо и, кивнув, скрыться за дверью квартиры. — Что сказал врач? — Чонгук с силой захлопывает дверь и, даже не снимая пальто, сразу запрыгивает на диван, просясь на колени за утешением. Тэхён раскрывает руки, принимая парня в крепкие объятия, и целует в макушку, поглаживая по спине. Чонгук млеет, под руки сильнее подставляется и кротко о шею носом трётся, вдыхая столь любимый и родной запах. Выдыхает. Успокаивается. — Ничего хорошего не сказал. Всё к психиатру отправляет, — тихо бурчит он, принимаясь ласково покусывать любимую ключицу, что так соблазнительно выпирает из растянутой футболки. Тэхён смеётся от лёгкой щекотки и ласково за волосы оттягивает от себя обиженного Чонгука, чмокая в сладкий, по его мнению, нос. — И что ты об этом думаешь? — спокойно интересуется, но Чонгук улавливает лёгкую дрожь в его голосе, а так же подрагивание руки в волосах. Но не обращает внимания. — Я не знаю, Тэ. Ты, как никто другой знаешь, насколько мне плохо бывает. Ты сам ночами меня успокаиваешь, буквально каждый раз уговариваешь снова жить, прижимая к себе. Я не знаю, что делать. С одной стороны, доводы психолога кажутся мне разумными, — парень замолкает, снова утыкаясь в любимую шею и притихая. — Но? — за такой фразой обязательно должно следовать веское «но». — Но я жутко боюсь тебя потерять, — тихо признаётся Чонгук тихо, почти шёпотом, так, что Тэхёну приходится наклониться, чтобы расслышать каждое слово. — Да что ты тут себе придумываешь, — тихо смеётся он, снова ласково отстраняя парня от себя и целуя в самый кончик носа. — Я с тобой и в горе, и в радости, помнишь? Чонгук кивает, немного судорожно хватаясь за воротник чужого свитера и нетерпеливо прижимаясь к нежным губам напротив. Ему сейчас это просто жизненно необходимо. Как глоток воздуха. Как капля воды для умирающего от жажды. Как надежда для приговорённого к казни. Ему нужен Тэхён всегда, везде и как можно больше, в нём хочется утонуть, погрязнуть с головой и не выныривать никогда из этого омута, остаться там жить навечно. Тэхён хмыкает, укладывая ладонь на покрасневшую щёчку, и на поцелуй отвечает, одними губами лаская чужой проворный язычок, что так и норовит лизнуть нёбо Кима. Чонгук любит, когда мокро, вязко, звучно, но при этом нежно. Ходит всегда по грани грязной пошлости и лёгкого флирта, чем Тэхёна и привлёк к себе. Чонгук подаётся вперед, ещё ближе к мужчине, двигается попкой на чужом паху, извиваясь. Провоцирует. Не боится даже последствий. Тэхён рычит. Утробно, низко, агрессивно. Так, что у Чона член встаёт и смазкой бельё пачкает, а из груди скулёж вырывается. Хочет подчиниться. — Так, тихо, тихо, — Тэхён отрывается первый с громким влажным чмоком, оставляя за собой тоненько ниточку слюны, что от губ тянется к чужим. Чонгук ее быстро слизывает. Всё ему. Всё себе. — Ты оборвал на самом интересном, — тихо хнычет Чон, стараясь прижаться ещё ближе, ласковее по шее провести и завести, чтобы сорвался и взял грубо прямо на диване, так, как мастерски умеет это. — Нет, солнце, сейчас нет, — Тэхён мурчит, снова отстраняя от себя насупившегося паренька и укладывая его спиной на диван. — Ты устал. Я приготовлю ужин и наберу ванную. — Я бы лучше отдохнул, если бы ты меня не прервал, — фыркает парень, разваливаясь на диване и отворачиваясь к стенке. — Какой голодный до близости кролик, — тихо смеется Ким и, послав воздушный поцелуй, скрывается за дверью кухни, оставляя Чонгука одного в своих мыслях. *** Тэхён просыпается ночью от тихого сдавленного рыдания и тут же видит причину. Чонгук. Маленький Чонгук, свернувшийся в клубочек на самом краю кровати и тихо воющий в подушку, чтобы не разбудить ненароком старшего. Хотя… «воет» — слишком сильное слово. Чонгука не слышно. Он плачет всегда бесшумно, но долго и очень горько. Тэхён знает, что болит всё тело. Что эта боль невыносима и что психологи малышу не помогают. Как и Тэхён. Он просто беспомощен здесь. Но и к психиатру отпустить его не может. — Эй, Гуки, солнце, — Чонгук замирает, вообще переставая дышать, а когда старший наконец приподнимает подушку — смотрит подстреленным зайчонком, будто извиняясь за свои слёзы ночные. Он плачет каждую ночь. Тэхён это знает. Чонгук догадывается о знании Тэхёна. Но оба молчат. Так будет правильнее. Но сегодня Ким сдерживаться не намерен точно. — Что случилось? — Я… Мне больно, Тэ. Мне очень-очень больно. Я чувствую себя бесполезным и ненужным, я… От меня столько проблем. Я так часто плачу. Так часто ною и взваливаю на тебя все свои проблемы. Но я не могу просто… Сдержаться не могу по ночам, понимаешь? Боль, она… Затапливает во мне всё, от груди идёт по всему телу, концентрируясь в паху. Мне так больно, что хочется разодрать себе грудь и вынуть это что-то. Я не могу так больше, я не справляюсь, лучше бы я… Тэхён накрывает чужие губы своими. Он не может слышать продолжение. Не хочет. Не выдержит. У Чонгука появились суицидальные мысли, а значит предварительный диагноз психолога о затянувшейся клинической депрессии и биполярном аффективном расстройстве были верны. Он заглянул в его карточку. И ужаснулся от всех симптомов, которые перечислил младший. Это требует лечения таблетками, вмешательства медицины, чтобы попросту сохранить младшему жизнь, но Тэхён до последнего почему-то не хочет верить, что они не могут справиться своими силами. Чонгук отвечает отчаянно, словно этот поцелуй заберёт всю его боль и поможет чувствовать себя лучше. Их губы двигаются вразнобой, они ударяются носами, а во рту у обоих солёный привкус слёз, но оторваться друг друга слишком сложно и невыносимо, даже когда заканчивается воздух в лёгких. — Тише, малыш… Ты справишься, — ласково поглаживает Тэхён прильнувшего к нему Чонгука. — Ты умница, — поднимает его правую ручку и целует разбитую опухшую костяшку — младший снова бил стены от боли. — Почему не разбудил меня? Почему ты снова делаешь себе больно? — Потому что мне было плохо. И я понимал, что мне нужно это выпустить таким образом. Либо я после этого сильнее расплачусь от боли, либо как раз сдержусь и возьму под контроль эмоции, — тихо всхлипывает Чонгук, морщась, когда его ушиба касаются губами. — То есть… Чтобы помочь себе… Тебе нужно… — Чтобы помочь себе, мне нужно сначала причинить себе боль, — перебивает Чон и прикрывает глаза, позволяя ещё паре слезинок скатиться по пухлым щёчкам. В комнате повисает гробовая тишина. Тэхён пристально смотрит в стену, осмысливая найденный младшим вывод, пока сам Чон боится лишний раз вздохнуть, не зная, какой реакции ожидать от мужчины. И уж точно не готовится к тому, что его за волосы оттянут не привычно нежно и ласково, а грубо, дерзко, и вопьются в губы требовательно, кусая до крови и царапая язык. Чонгук стонет. Сжимает в кулачках беспомощно чужую одежду, нелепо отвечая на поцелуй и пытаясь оторваться, чтобы хоть немного глоток воздуха сделать. Тэхён не пускает. Рычит, скалится, смотрит агрессивно и рывками дёргает к себе, силой удерживая на месте и не позволяя отстраниться. Чонгуку такое не нравится. Чонгуку так страшно и некомфортно. Отсюда хочется уйти, да поскорее, собрав все нужные вещи, и стороной впредь обходить всё связанное с событием, потому что то, что происходит сейчас, Чонгуку напоминает насилие над собой. И он хочет уйти. Оттолкнуть. Ударить. Накричать. Но не делает. Просто прикрывает глаза и расслабляет всё тело, отдаваясь на растерзание самолично.

Обычно он сам себя насилует. Так пусть сегодня это сделает родной человек.

Тэхён прекращает всё, стоит ему увидеть смиренную грусть в глазах и расслабленное тело. Укладывает на удивление ласково поверх мягких покрывал, опускаясь к бархатной тонкой коже, и принимается всю исцеловывать нежно всё тело, коротко, без пошлых чмоков и мокрых ласк. Просто поцелуи. Просто любовь. Просто показатель раскаяния. — Я хотел снова ввести тебя в то состояния, когда тебе больно, — тихо шепчет Ким, наконец, заканчивая покрывать поцелуями правую коленку, и перемещается наверх, нависая прямо над уставшим лицом Чонгука. — Ты очень сильно меня напугал. Я решил, что больше не могу тебе доверять, — так же тихо отвечает Чонгук, укладывая руку на чужую щёку и ласково целуя в нос. Роли сменились. Чонгук снова кого-то успокаивает. Хотя успокаивать должны его. — Цель была не напугать тебя, а наоборот помочь. Я хотел ввести тебя в то состояние, а потом вывести самостоятельно, — признаётся Тэхён, смотря в почти безжизненные глаза напротив. — Гукки? — Ты же знаешь, что это опасно, и что даже психиатры сначала назначают таблетки, а только потом уже начинают общаться с пациентом и лечить травмы. Зачем тебе это? — голос спокойный, хоть и подрагивает, как и сам Чонгук, но в глазах вся боль и непонимание скопились, смотрят и давят взглядом на Тэхёна. Выводят. — Да потому что не хочу, чтобы ты пил эти ебучие таблетки! Не хочу, чтобы ходил к ебучему психиатру! — Ким вскакивает с места, хватаясь за голову, и принимается шагами нервными мерить комнату. — Я сам могу тебе помочь, только подпусти, прошу, — заканчивает тихо, просяще, наклоняясь, чтобы обхватить Чонгуково лицо в ладони и поцеловать в губы, но тот отодвигается. Впервые в жизни отодвигается и смотрит снова подстреленным зайчонком, готовым убежать. И Тэхён впервые в жизни понимает, что Чонгук смотрит на него так, словно он, Тэхён, его же и подстрелил. — Знаешь… Да. Ты проебался, — спокойно проговаривает старший, даже не меняя эмоций, когда Чонгука перед ним натурально начинает колотить. — Почти четыре года рефлексии и помощи ото всех друзей, а в результате тебе ставят два самых клишированных диагноза и хотят накачать таблетками. Давай. И дальше унижайся перед всеми. Но без меня. Чонгук помнит, как звучала громко захлопнувшаяся дверь. С такой силой раздавили его сердце. *** Психиатр смотрит понимающе, когда протягивает зарыдавшему от эмоций Чонгуку стакан воды. Она не осуждает. Не кричит. И не спешит накачивать его таблетками, хоть и не отрицает, что они действительно нужны. И Чон ей, почему-то, верит, а потому готов даже впустить её немного глубже. Чуточку. Самую малость. Она ведь не сумеет никак внутренний мир его пошатнуть за один сеанс, верно? А злобный и недовольный Тэхён с этим смирится, всё равно сидит и молчит в кресле. Да и врач на него даже внимания не обращает. Значит, всё хорошо. — Тогда почему же вы всё же решили прийти ко мне, Чонгук? — тихо интересуется женщина, садясь обратно в своё кресло и приближаясь немного к парню, всё пристально смотря ему в глаза. — Я проснулся утром и… Было странное ощущение. Словно везде ложь и мне нужен трезвый сторонний взгляд. Я хотел поговорить с Тэхёном, но его уже не было дома, — объясняет Чонгук, а сам нещадно продолжает мять края свитера, забив на то, что из него уже торчат нитки, хотя куплен был вчера. — Как и почему, по вашему мнению, вы почувствовали ложь? — Чонгук краснеет на глазах от этого вопроса, а женщина не может не улыбнуться. — Просто, знаете… У нас в ту ночь после ссоры был… Эм… Ну, мы как поссорились, разошлись сначала, дулись друг на друга, а потом как-то само всё получилось, мы долго обнимались, а потом случился… — Секс случился, — договаривает за него Тэхён и глаза закатывает, когда Чонгук на его слова шикает и еще больше краснеет, а у психиатра всего на секунду в удивлении приподнимается бровь. — Так что случилось потом, Чонгук? — видимо, ей нужен ответ от самого парня. — Мы переспали, — кое-как выдавливает из себя Чон и стыдливо голову опускает, стараясь изо всех сил не обращать внимания на взгляд Тэхёна. Он помнит эту ночь. Идеально помнит. Каждый стон, каждый вздох, каждое грязное слово, сказанное шёпотом на самое ухо, каждый шлепок кожи и кожу, каждое хлюпанье из-за самого процесса. Помнит, как Тэхён брал его сзади, стоя на коленях и держа его талию в мощных руках, как самостоятельно насаживал на себя, не позволяя притронуться к изнывающему возбуждению. Помнит, как сам в конце во время оргазма разрыдался, но свалил это всё на чувствительность от разрядки, лишь бы не было вопросов. И хоть заснули они вместе, в обнимку, воспоминания, пришедшие с утра, заставили усомниться в ясности своих мыслей. — Так почему же ложь? — снова задаёт вопрос психиатр и нежно улыбается, поддерживая. Чонгук помнит, почему. Очень хорошо помнит. Как проснулся с утра и не обнаружил Тэхёна дома. Как вскочил с кровати и понял, что у него после их бурного примирения ничего не болит, хотя должно было. Когда, пробегая мимо зеркала, он не увидел ни царапинки на своём теле, что уж говорить о всех засосах и синяках, которые ему точно ночью должен был оставить старший. Чонгук же помнит. Очень хорошо помнит, как Тэхён вбивался грубо и несдержанно, рыча ему на ушко о принадлежности, как шлёпал по упругуим ягодицам, как сжимал до боли и явных синяков на утро бёдра, как вгрызался в шею, чтобы никто точно не позарился на его. Чонгук же помнит. Так почему постель даже не пахнет Тэхёном и почему это первый день, когда он вообще решил её с утра понюхать? — Понимаете, после… занятия любовью у парней обычно на утро немного тянет. У меня ничего не тянуло. Не было никаких следов на теле. Самого Тэхёна в квартире тоже, хотя он никогда не сбегает после… ну… этого, — слегка запинается Чонгук и прикрывает глаза, делая глубокий вздох под одобрительный кивок врача. — А так же кровать не пахнет им. Ну, я никогда раньше её не нюхал, но сегодня с утра почему-то остро это заметил. Будто он вообще давно там не спал, — заканчивает парень и, дождавшись, когда врач закончит всё записывать, задаёт главный вопрос. — Скажите… это всё был сон? Мы не помирились? Такое ведь возможно? Врач слишком тяжело вздыхает и снимает с себя очки, откладывая их на стол. Чонгук не сводит с неё глаз. Тэхён просто съезжает на стуле пониже и скрещивает руки на груди, дожидаясь ответа специалиста. С утра они с Чонгуком не разговаривали, просто встретились у клиники и зашли в кабинет, поэтому о мыслях младшего Ким и не догадывался. Его это веселит. — Послушайте, всё очень неоднозначно. Меня там не было, я не знаю. Возможно, вы действительно уснули сразу после ссоры, а ваш половой акт — лишь плод вашего воображения и желания, потому что вы ведь так обычно все ссоры заканчиваете, верно? — Чонгук кивает под пристальным взглядом с обеих сторон и съёживается невольно, не чувствуя себя в безопасности. — Вот ваше подсознание и решило вас успокоить, показать то, что происходит обычно. А возможно это действительно было ночью, просто в этот раз вас хорошо подготовили и решили не оставлять следов, а кровать… этому тоже может быть объяснение. Знать правду можете только вы, — заканчивает врач, а Тэхён на все её слова громко хмыкает. — Охеренный врач. Не знает она. А ты как должен в этом разобраться? — усмехается он, но женщина даже не смотрит в его сторону, продолжая следить за напуганным Чонгуком. Именно напуганным. Он беспомощно переводит взгляд с одного человека на другого, хочет заткнуть Тэхёна, потому что тот говорит слишком грубые слова в присутствии этой женщины, потому что ведёт себя слишком неподобающе, потому что бросил с утра, а ночью просто довёл почти до срыва, но в то же время и сам борется с собой, чтобы не встать и не убежать из этого кабинета. А также всё отмахивается от мысли, что это уже какое-то слишком явное дежавю. — У тебя всё хорошо, Чонгук. Я ставлю тебе всего лишь два диагноза, но это не плохо. Это как заболеть простудой или гриппом. Ты же пьешь таблетки от гриппа? — кивок. Чонгук даже не замечает, что они перешли на «ты». — Вот. То же самое. Это не значит, что ты плохой. И просто знай, что ты не один и… — Всегда можешь попросить помощи, потому что это не стыдно, — договаривает за ней Чонгук словно выученную фразу и со страхом смотрит на Тэхёна, будто ища поддержку в нём. Психиатр поджимает губы. — Чонгук. Тэхён же сейчас с нами, да? — мягко интерсуется врач, наклоняясь ещё ближе к напуганному и загнанно дышащему парню. Чонгука хватает только на лёгкий кивок. — Что бы ты хотел ему сказать сейчас? Не переживай, всё хорошо, я здесь, с тобой, доверься. Чонгук почти как в замедленной съёмке видит, как женщина тянется, чтобы взять его за руку и поддержать таким образом. Он слышит, как напрягается рядом сидящий Тэхён, и как утробный собственнический рык вырывается из его горла, стоит ему увидеть, что до его Чонгука сейчас хотят дотронуться. Самого Чонгука прошибает холодным потом. Он видит, как двигается чужая рука, видит, как Тэхён напряжённо вскакивает со своего места. А потом темнота. По кабинету раздается хруст быстро ломающихся костей. И громкий душераздирающий вопль следом. Только принадлежит он не психиатру. И даже не Тэхёну. Так кричит сам Чонгук. Его боль. Его душа. Его просящее о помощи сознание. Он сворачивается в клубочек, обнимая себя за колени, и пока психиатр в панике и со слезами на глазах вызывает охрану и врача себе, пытается найти Тэхёна. — Не уходи от меня. Никогда от меня не уходи, не бросай меня. Не оставляй одного, прошу, я без тебя не справлюсь, — хватается за чужие грубые ладони, прижимаясь к ним щекам и заливая слезами. Смотрит в чужие бездонные глаза, не видя в них своего отражения. — Почему, Тэхён? Почему я не вижу себя в тебе? Почему ты не обнимаешь меня? Почему ты не уносишь меня отсюда? Пойдём домой? К нам домой, в нашу кровать? Я прошу тебя, — скулит громче, слыша тяжёлые шаги за дверью. — Забери меня… — Я не могу, Чонгук, — слабо улыбается Тэхён, наконец укладывая свою руку на голову парнишке и наклоняясь, чтобы быть на одном уровне с его лицом. — Почему? Ты всё можешь, всегда мог. Забери меня, как тогда, как девять лет назад забрал с улицы, молю, — Ким мотает головой, а Чонгук отшатывается от него, в панике обнимая себя руками.

В глазах Тэхёна нет Чонгука. Как и в его сердце.

— Забери… — Меня нет, Чонгук, — тихо шепчет Тэхён, пытаясь подойти ближе, но парень вскакивает с кресла, отбегая к стене и смотря неверящими глазами. — И дома нашего нет. Нас нет. — Нет… Нет! Я не верю! — где-то на переферии кричит психиатр, пытаясь образумить парня, когда дверь распахивается и трое охранников врываются, хватая Чонгука и впечатывая его лицом в стену. — Ты говоришь так каждый месяц… — тихо вздыхает Тэхён и, взглянув на Чонгука в последний раз, выходит за дверь, оставляя его одного напуганного в этой страшной комнате с незнакомыми людьми. Чонгука насильно вытаскивают из кабинета и явно вырубают, потому что он не помнит, как оказывается в своей квартире. Помнит только больницу, белые стены, поворот и вот дверь его квартиры и она сама. Только Тэхёна тут нет. На столе лежат таблетки от головы и бутылка воды, которую он залпом выпивает и кидается на кровать, обнимая подушку, будто это Тэхён. Старший сейчас вернётся. Всегда возвращается же. Даже после ссор. По-другому не может быть. Потому что Чонгук навеки Тэхёна, как и Тэхён навеки Чонгука. *** — Вы уверены, что и дальше стоит пытаться? — спрашивает травматолог, накладывая бинт на загипсованную руку женщины. — Он сегодня сломал вам кисть. Этот пациент крайне опасен. — Любой бы на его месте сошёл с ума. Он был похищен Ким Тэхёном в тринадцать лет, когда ждал свою маму после секции по борьбе. Он вырос с этим мужчиной. И влюбился в него. А когда тот заявил, что Чонгук ему больше не нужен и привёл в дом другого похищенного мальчика, то сошёл с ума и зарезал обоих, — тихо вздыхает психиатр, пробуя пошевелить пальцами. — И как его поймали? — Сам за помощью пришёл. Хотел таблеток, которые бы сняли головную боль. Мы его и поймали. Второй год живёт здесь и второй год он рассказывает одну и ту же историю. И всегда это заканчивалось одинаково — истерикой в самом конце и полным непринятием реальности. Сегодня что-то новое. Его карточка пополнится симптомами, агрессией, как минимум, которые в скором времени помогут нам поставить ещё диагнозы, хотя их и так предостаточно: затяжная депрессия, стокгольмский синдром, биполярное аффективное расстройство. Не радужные перспективы, — пожимает плечами женщина и встаёт со стула, кивая травматологу и направляясь к двери. — Вы думаете, есть шанс его спасти? — тихо окликает её трамотолог, сжимая руки в замок от волнения. — Всё очень запущено. Но нет ничего невозможного. Доброй ночи, — улыбается врач и направляется к белоснежной двери. Она закрывается за ней, а оповещающий звук о надёжном закрытии ещё одной палаты раздаётся по отделению психиатрической больницы для безнадёжных случаев ровно тогда, когда травматолог достаёт свой бейдж и кладёт его на стол именем вверх: «Ким Тэхён.»