Баба

Баба была не старая, а перезрелая, как подгнивающая тыква. Не привязанная в детстве, она хваталась за людей крючьями тяжёлых гарпунов с силой и навязчивостью утопающего. Мир научил её, что нападать с лицом жертвы безопасно, озверело выкусывать у людей куски мяса под флагами правого дела — радостно, а выбивать себе претензиями скидку на хорошее отношение — дёшево. Потерянная и безвкусная, она только выдыхала мир зловонным дыханием перегноя с навозом, а вдыхала исключительно пережёванные ею же идеалы, тиранических лидеров мелкого пошиба и сборку из библейских истин или вырезок из газет: после перемалывания они совершенно теряли форму и оставались слиты в бессмысленно-сектантское месиво. Этим месивом она плевалась в жертв (обязательно нападающих на неё тем, что они существуют с другим сводом идеалов), оставляя их в мерзких лужах разложившейся желчной рвоты. Заходя в чужие дома, она запрещала людям вещи, которые ей не подходили, лезла им в лица с фотоаппаратами и не понимала ничего, кроме громких рыков — но и их не понимала тоже. Косая на голову, она была самую малость медицински неинтеллигентной, а потому реки внутри её разума не подчинялись гравитации и текли в любые пространства, кроме своего оригинального русла. Но неурванное внимание она чуяла, как чует протухшую крысу шакал: голосила, как маленький ребёнок, сопела в обе ноздри, дула пузыри, писала обиженные слова на стене. Её друзья знали, что никто от неё не уйдёт чистым: в разуме бабы жила трёхлетка, до которой никому нет дела. Да до неё и не было дела никому, она не жила, она наполняла пространство величиной с себя и свой обиженный вопль. Тиранические лидеры мелкого пошиба были её специализацией: увидев, что ею кто-то может повертеть в разные стороны, она веселела и обматывалась вокруг человека, как перетёртая, но крепкая верёвка. Давай, говорила она, веди меня туда, куда мне не нужно, а я уж поною по пути, зато мне не придётся думать. Если ж рядом был тиран покруче, она только вздыхала на него, роняя слюни на его подоконник, забрасывала его слюнявыми скомканными записочками, а иногда ударялась в истерику и начинала бить ему окна — если ж он вёл себя не так, как ей нравилось. Мысль, что у других людей могут быть отдельные жизни, ей в полупустой череп не приходила. Она сама никогда не жила отдельно от людей, ей так нечем было напитать свой дряблый живот и сдувшиеся лёгкие, ей нечего было для себя производить, разве что иногда в ней рождались кривые деревья, но в остальное время она крутила в руках какие-то самоделки и пускала обиженные пузыри, если никто их не приметил и не похлопал. Или же жабьи надувалась от гордости, жадно запрокидывая в себя стакан за стаканом выстраданных похвал. Неучёная, она любила поучать, особенно через несуществующие границы и полупрожёванные идеалы каких-то философских и морально-нравственных граф. Скулящая от эротизированной радости, она неслась под свастиками чёрно-белой справедливости, никогда не получая оргазм, а если её сразу не одёргивали, считала себя в праве рассесться и указывать, куда именно полузнакомый человек должен переставить мебель в спальне, куда её никто не приглашал. Вежливость она принимала за слабость и дружелюбие, а на агрессию реагировала торжествующим ором и сразу бежала тащить свои запылённые знамёна, чтобы искоренить несправедливости и тут — проще говоря, избавиться от бабы не было никакой разумной возможности, кроме молчания и чёрных списков, да и те помогали лишь на время, потому что границы себя она не понимала, а потому не уважала, а оттого была не стеснена в средствах подглядывания в чужие дома из любой щели. Больше всего бабе не нравилось быть незаметной. Она махала руками сильнее, орала громче, требовала внимания больше — даже жрала в три горла, чтобы занимать в мире больше места, лишь бы от неё не отводили взгляд. Простая, тупая и грубая, она не любила разбитые вещи и любила рисовать, а ещё быстро уставала от скрипичной музыки. Сколько ей было лет, она не знала. Да и на кой знать. Только расстраиваться.