Любовь масштабных размеров

      Клаус стоит перед зеркалом, уныло разглядывая свой обнаженный живот и выпячивает нижнюю губу, хватаясь руками за свои бока, оттягивая их.       — Какой ужас, — бормочет он, фырча. Недовольно корчится.        Неспеша шаркает до кровати, лениво натягивая на себя одежду.       Пятый приходит с работы, привычно ставя свой портфель на тумбочку около порога, снимает туфли и кричит: «Я дома, Клаус!»       Рутина, длинной в три месяца, двух дней и сорок одной минуты. Пятый хмурится, когда никто не встречает его привычными объятиями и поцелуями в губы.       Настороженно идёт по их недлинному коридору. В гробовой тишине охотничий ножик, спрятанный у щиколотки, напоминает о себе зудом и беспокойством.       Пятый доходит до проема, ведущего в их спальную комнату и как никогда радуется, что они решили не ставить сюда дверь.       Заглядывает.       Четвёртый, завернутый в одеяльный кокон его любимого икеевского пледа, лежит, повернутый к выходу спиной. Пятый громко выдыхает, и плечи грузом падают вниз, снимая всё напряжение. Он заходит в комнату, подходя ближе к своему брату и садится на край их спальни, заглядывая в чужое лицо. Клаус, не выражающий абсолютно никаких эмоций — самый главный страх Пятого.       Он аккуратно кладёт руку на чужое укутанное плечо.       — Эй, как ты? — голос сам снижает громкость, превращаясь в мягкий и обеспокоенный, когда мозг моментально понимает, что среда «работа», наконец переходит в среду «дом».       — Всё в порядке, — бормочет Клаус, не двигаясь.       — Точно?       — Да, — звучит более громкое и раздраженное.       — Ты уверен? — Пятый гладит плечо, не ожидая, что после этих слов тот резко встанет, смотря прямо на него.       Его зелёные и тёплые, всегда завораживающие Пятого глаза, в тусклом свете сейчас были темными и холодными. Грустными.       Клаус недовольно поджимает губы и вздыхает. Он всплескивает руками, ловя очередной приступ раздражения, и беспомощно пытается вылезти из пледа. Когда у него не получается, он стонет.       — Я набрал вес, — шепчет он, отводя взгляд от любимого человека перед собой.       Пятый непонимающе выгибает бровь:       — И? Это отлично, Клаус. Ты восстанавливаешься.       Три месяца, два дня и сорок одна минута — достаточный срок, чтобы устроиться на хоть какую-то хорошую работу. Этого же стало достаточно, чтобы наконец отвести Клауса на курс терапии и иметь возможность купить ему нужные лекарства, а в последний месяц — и вовсе снять квартиру, чтобы переехать из особняка.       «Вам стоит уехать из места, в котором случилось большинство его детских травм, Мистер Харгривз»       Клаус долго не мог привыкнуть к их новому дому: Пятый помнит, как в течении двух недель со дня переезда ему приходилось каждый раз напоминать Клаусу, что это, на данный момент, окончательное их место жительства. Их общий дом.       Не очередной обшарпанный притон, не полицейский участок и уж точно не его нелепая любовная интрижка ради крова и блинов, откуда он, как слышал Пятый, любил сбегать не попрощавшись.       Воспоминания, как Клаус впервые, словно недоверчивый и дикий кот, любопытно осматривал новую территорию, лезут в голову слишком чётко.       — Помочь снять плед? — спрашивает он, уже тянув руки, чтобы сдернуть мешающую другому вещь, но встречает сопротивление.       Клаус отнимает его руки и активно качает головой в отрицании. Лицо становится мрачнее.       — Я передумал. Тебе будет мерзко. — единственное, что он отвечает, прежде чем опять стянуть губы белёсой полоской.       Пятый начинает заводиться.       — Это кто тебе сказал? — слышится слегка возмущенное.       Клаус опять вздыхает, падает обратно и закрывает остатками пледа свою голову. Через слой ткани, Пятый улавливает неразборчивое: «мои новые приятели шесть килограммов»       Слышится всхлип. Приехали.       Пятый застывает, не зная, что сделать. Отношения с Клаусом — самый странный парадокс, с которым ему приходилось иметь дело.       Четвёртый капризный, как ребёнок, когда не желает принимать таблетки; он любвеобильный, словно мартовский кот, и бывают дни, когда в нем щелкает что-то, и тот становится полностью незаинтересованным в другом мужчине. При всём при этом, Клаус очень чувствительный, ведь картина, как один раз, словно брошенный пёс, тот одиноко ждал его после работы, никогда не забудется.       Но к чужим слезам, вызывающим неприятную тяжесть в груди, Пятый не желает привыкать.       Странное чувство: боль за другого человека. Работая столько лет в Комиссии, как их личная машина для убийств, Пятый думал, что давно перестал испытывать подобные эмоции.       Но сейчас он смотрит на шмыгающий рядом с собой кокон, и его сердце готово разорваться.       Пятый прикрывает глаза и медленно встает, обходя постель. Когда Четвёртый думает, что его оставили одного, он вздрагивает, чувствуя, как прогинается матрац на противоположной стороне. Через секунду его обнимали чьи-то руки, а чужие ноги аккуратно вклинивались, стараясь неуклюже накрыть его собственные.       Ткань пледа с головы убирают. По шее Четвертого бегут мурашки, когда ухо обжигает нежный и уверенный шёпот:       — Ты самое лучшее, что было в моей жизни. Я всегда буду любить тебя и твои килограммы, идиот. Даже если ты станешь размером с чёртова Лютера.       Глаза Клауса широко распахиваются, а лицо само собой расплывается в нелепой улыбке. Он неэлегантно разворачивается всем корпусом к другому телу, освобождая руки из-под пледа, чтобы не сильно ударить ладонью по груди Пятого. Обратно её не убирает.       — А если так и будет? — подначивает он. Улыбка становится кривой и печальной.       Пятый молчит, изучающе глядя в глаза напротив. Когда он высматривает для себя что-то, то довольно мычит, накрывая чужие губы своими, оставляя невинный, почти детский поцелуй.       Отвечает, ухмыляясь:       — Я всегда хотел кровать побольше.