Часть 1
3 марта 2023 г., 23:33
Его поражает то, как легко он приходит к этому решению. Как легко он принимает то, что может произойти – что произойдет, если он правильно разыграет свои карты.
Он не утруждает себя зонтиком, когда идет по знакомой тропинке к поместью, и вскоре он так промок, что у него дрожат все кости. Жители Мондштадта любят использовать дождь как метафору горя; в детстве это приводило его в замешательство – он никогда не знал, что небо может выть и скорбеть, а темные тучи – виснуть низко и густо, будто оплакивая что-то.
Он думает, что теперь лучше понимает эту метафору.
Уже достаточно поздно, и Дилюк отправил всех домой, даже Аделинду. Стучась в дверь, Кэйа знает, что там будет Дилюк, который встретит его лично, его глаза покрасневшие и пустые.
— Кэйа, — приветствует Дилюк, на каждой черте его лица написано замешательство. — Что ты здесь делаешь? Где твой зонт? Что…
— Дилюк, — отвечает Кэйа, прерывая его, пока беспокойство Дилюка не раздавило его своей тяжестью.
Его сердце это не выдержит.
Конечно, Дилюк — яркий, сияющий Дилюк — будет беспокоиться о нем даже во время скорби. Кэйа любил его за это, за нежные руки и мягкие глаза в те моменты, когда он смотрел на Кэйу и обещал, что защитит его от любого вреда.
Ну… Это закончится сегодня. Кэйа сегодня покончит с этим.
— Я врал тебе, — говорит он ясно, как день. Его голос дрожит не так сильно, как он думал.
Дилюк смотрит на него, в замешательстве нахмурив брови.
— Что ты имеешь в виду?
Вдалеке, потрескивая, гремит гром, разрывая небо словно шрам.
— Я не… — Кэйа сглатывает, его ногти впиваются в ладонь, пока он изо всех сил старается не дрожать. — Я не тот, кем ты меня считаешь. Я не тот, кем считал меня твой отец.
При упоминании своего отца голова Дилюка дергается, и что-то такое же красное, как и его волосы, вспыхивает в его глазах.
— Дилюк… Я шпион, — слова потоком вырывались изо рта Кэйи. — Мой народ… Те, кто из Каэнри’ах… они оставили меня здесь, много лет назад, чтобы я был их глазами и ушами в Мондштадте.
Он не просит прощения. Он его не заслуживает, не от Дилюка.
Когда злость начинает разгораться в глазах Дилюка, распространяясь лесным пожаром, Кэйа не вздрагивает.
Когда он был младше, дрожащий и весь в слезах от кошмаров, в которых руки хватали его и тянули под землю, он представлял, как расскажет Дилюку и Крепусу правду. Они бы были понимающими и добрыми, они бы обняли его, говоря, что все равно любят. Как наивно, как глупо с его стороны!
Реальность, как дождь, прилипающий к коже, куда более сурова, чем сны, мучившие перепуганного ребенка.
Реальность – это голос Дилюка, более холодный и суровый, чем Кэйа когда-либо слышал, требующий обнажить оружие. Реальность – это звук лязгающих мечей, сталь против стали, и дождь продолжает идти над ними, превращая землю в грязь, а виноградные лозы – в тени зрителей, которых не существует. Реальность – это Кэйа, теряющий равновесие раз, два, пошатываясь от взмаха клеймора Дилюка, потому что Дилюк сильнейший боец из всех, кого Кэйа знал, и самый решительный.
«Хорошо», — думает он, парируя очередную атаку. Теперь осталось чуть-чуть.
Его взгляд бросается на глаз бога, висящий на поясе Дилюка — тот начал пульсировать, красные вспышки резко контрастируют с темнотой вокруг них. Теперь осталось совсем немного — все, что нужно сделать Кэйе, — это подождать.
Из-за дождя ему трудно держать оружие, но он пытается прорваться. Он парирует, атакует и бросается на Дилюка, все время следя за его глазом бога.
Когда тот вспыхивает ярче, Кэйа понимает, что его время пришло.
Он делает выпад еще раз, целясь в сердце Дилюка. Дилюк силен, но Кэйа быстрее, легче на ногах – он знает, что Дилюк никак не может защититься от этого удара, не прибегая к чему-то более решительному, чем взмах его оружия.
Когда феникс вырывается из клеймора Дилюка, Кэйа на секунду восхищается им – как тот освещает окружающую их серость, как раскрываются крылья во время взлета. Как летит к нему со всей яростью, горем и решимостью своего хозяина, готовый калечить.
Он тоже готов.
Он дает своему оружию упасть в грязь, не обращая внимания на то, как глаза Дилюка расширяются от удивления, когда он это делает. Когда феникс касается его кожи, поджигая ее, Кэйа приветствует это, как объятия любовника.
Это больно, конечно, так больно, что он не может не вскрикнуть от боли. И все же лучше умереть Кэйей Альберихом, чем монстром. Лучше сгореть в пламени Дилюка, чем жить с бременем собственной лжи.
Он полагает, что должен поблагодарить Дилюка за это. Он хочет поблагодарить Дилюка за это – за то, что он дал ему конец, в котором он тоже мог бы гореть так же ярко, как Дилюк, хотя бы раз в своей жизни.
Когда его тело падает на землю, последнее, что приходит в голову Кэйе, – это искреннее безмолвное «спасибо».
***
Он плывет. Он чувствует боль, думает он, но та кажется чем-то отдаленным, таким далёким, что это едва ощутимо. Вместо этого ему кажется, что он стоит на краю обрыва, куда не могут проникнуть даже облака, далеко от всего. Перед ним дерево, его толстые и корявые корни расходятся, как вены, на ослепительно-белом фоне, которые уходят под землю под ноги Кэйи. Он знает это дерево… Это Ирминсуль, Великий Столп, который держит небо и не даёт земле треснуть и разрушиться под тяжестью ее истории, написанной на ней же. Кэйа подходит к нему, охваченный внезапным желанием оказаться рядом с ним… Коснуться корней и лепестков цветов, будто это может спасти его. («Спасти его от чего», — задается он вопросом и понимает, что не знает ответа.) Именно тогда он слышит его – голос, зовущий его, знакомый, как воспоминание: — Сын. У дерева стоит Крепус Рагнвиндр, улыбающийся так тепло, что Кэйе хочется плакать. Он проглатывает слезы – он отказывается плакать, не здесь, больше нет. — Мастер Крепус. Крепус хмурится – он всегда настаивал, чтобы Кэйа звал его отцом, хотя Кэйа этого не заслуживает. Не заслуживает такого отца, как Крепус, лицо которого украшают морщинки от улыбки и который никогда не повышал на него голос. Кэйа не заслуживает многих вещей. — Почему ты здесь, сын? — спрашивает Крепус. — Где «здесь»? — Там, где ты не должен быть… Не так скоро. Дерево позади него, кажется, смещается, его корни изгибаются и скручиваются в невероятные формы. Это похоже на удобное место для Кэйи, где он сможет закрыть глаза и немного отдохнуть, ветви защитят его от всего, что может попытаться причинить ему вред, включая его самого. Особенно его самого. — Мне нужно идти, — говорит он, но Крепус отказывается двигаться с места. — Куда? «Куда-то за пределы этого места», — думает Кэйа. Куда-то, где он сможет, наконец-то, отдохнуть и увидеть мечты своего народа. Куда-то, где его грехи будут прощены. — К искуплению. Именно тогда Крепус подходит к нему, его глаза невероятно добрые, когда он встречается взглядом с Кэйей. — Тебе не за что искупать вину. Ах… значит, это сон. Сон и кошмар одновременно, потому что Крепус лжет, он мертв и… (Крепус… мертв?) — Вы не… Вы не настоящий, — Кэйа отшатывается назад, подальше от Крепуса, его улыбки и добрых глаз, и воспоминания вспыхивают перед его глазами. Крепус лежит в луже собственной крови, бледный и неживой. Рядом с ним Дилюк, его кинжал омрачен кровью его отца. — Ох, вовсе нет. Ты тот, кто не настоящий, Кэйа… Не здесь. Это место не для тебя. «Нет», — хочет закричать Кэйа. Нет, Крепус не понимает – ему нужно идти, нужно дотянуться до дерева и позволить корням унести его прочь, в глубины земли, где ему самое место. Только тогда он сможет отдохнуть. Только тогда он сможет простить себя. — То, что ты ищешь, находится в другом месте, — продолжает Крепус с той же невозможной добротой, отказываясь позволить Кэйе сделать ещё хоть шаг к дереву. Кончики пальцев Кэйи почему-то горят, пламя медленно облизывает его ладонь, и он знает, что его время истекает. Ему нужно идти прямо сейчас, иначе он упадет и сгорит до тла. Иначе ему придется проснуться. Он не хочет просыпаться. Пламя обжигает еще сильнее, и Кэйа не хочет просыпаться. — Ты знаешь, что он зовет тебя? Крепус не то чтобы касается его. Его рука лежит на плече Кэйи призраком прикосновения. Его глаза стали мягкими, их заполнил знакомый цвет. — Даже сейчас он зовет тебя. Пламя снова лижет пальцы Кэйи. Сверкает, как падающая звезда посреди его торса. — Почему вы не позволите мне уйти? — Кэйа просит, умоляет, его голос почти похож на плач. — Мастер Крепус, пожалуйста… — Прости меня, Кэйа, — говорит Крепус, закрывая глаза. — Мне жаль, что я не осознавал, как тебе больно. Мне жаль, что я больше не могу быть рядом с тобой – рядом с вами обоими. Мне жаль, что я не могу отпустить тебя. Когда Кэйа падает, его тело горит, а в ушах звучит собственное имя, повторяемое снова и снова, словно молитва.***
Первое, что он чувствует, это мягкость матраса под ним. Второе – боль, пылающая, как ярость, настолько жгучая, что он не может не вскрикнуть, хрипло и слабо, от облегчения. При звуке его голоса кто-то в мгновение ока смещается в его сторону. Два человека – один из них говорит так настойчиво, что Кэйа чувствует побуждение протянуть руку и сказать, что все в порядке, что он в порядке, хотя это не так, и дышит так, словно кто-то поджигает его легкие. — Ему больно, помогите ему, я… — Мастер Рагнвиндр, пожалуйста, успокойтесь. — Нет, нет, пожалуйста… «Ах, — понимает Кэйа, — это голос Дилюка.» Но почему он звучит так, будто в нескольких секундах от того, чтобы разрыдаться? Кэйа засыпает прежде, чем смог найти ответ. Чья-то рука сжимает его собственную, словно спасательный круг, и снова этот голос, зовущий его по имени. «Кэйа, Кэйа» — произносит он. «Кэйа, прости, пожалуйста, проснись». Здесь так тепло, что Кэйа думает, что он, должно быть, спит. Когда он просыпается во второй раз, он достаточно в сознании, чтобы все помнить, достаточно в сознании, чтобы пожалеть о том, что проснулся. Он приоткрывает глаза и видит знакомый потолок своей комнаты в поместье и кого-то, кто спит у его кровати, его рыжие волосы льются на белую простыню, как кровь. Палец Кэйи дергается на одеяле, и фигура почти мгновенно просыпается, все следы сна исчезают, когда огненно-красные глаза встречаются с глазами Кэйи. — Кэйа, — это всё, что говорит Дилюк, прежде чем заключить его в объятия. Головой утыкается в изгиб шеи Кэйи, и вскоре тот осознает, что Дилюк плачет. Кэйа не понимает. — Почему? — спрашивает он тихим и глухим голосом. После этого Дилюк отпускает и смотрит на него этими душераздирающе распахнутыми глазами – он тоже не понимает. — Почему я жив? Дилюк выглядит так, словно его ударили, его рот распахнут в шоке, когда он молча смотрит на него. Кэйа продолжает: — Той ночью… я должен был умереть от твоих рук. Так почему? Именно тогда Дилюк снова обретает дар речи, глядя на Кэйу с недоверием, ясно написанным на лице. — Что ты имеешь в виду, говоря, что ты должен был умереть той ночью? Ты был… — он останавливается, его глаза невероятно широко распахиваются от осознания, когда он смотрит на Кэйу в шоке и ужасе. — Ты хотел, чтобы я убил тебя. Это не звучит как вопрос. Кэйа отворачивается от Дилюка – он не хочет видеть, как вина искажает лицо Дилюка, или как сжимаются его кулаки. — Только не говори мне, что ты считаешь, что я этого не заслуживаю. Услышав усталую покорность в голосе Кэйи, Дилюк замолкает. «Хорошо», — думает Кэйа. Хоть в чем-то они согласны. Он вновь собирается что-то сказать, предложить дать Дилюку шанс закончить то, что он не смог закончить той ночью, когда Дилюк говорит: — Прости. Кэйа не ожидает извинений. Он не заслуживает извинений… Не от Дилюка, которого он использовал как пешку в своих эгоистичных желаниях; который провел годы, будучи обманутым своим никчёмным притворным братом, слишком бессердечным, чтобы даже заплакать от смерти его отца. Слезы и извинения Дилюка ничего не значат для него – и он говорит тому об этом. Он не понимает, почему Дилюк так смотрит на него, его лицо искажается, а Кэйа не может прочесть это выражение. — Кэйа… пожалуйста, посмотри на меня. Он звучит так жалко, а Кэйе никогда ни в чем не удавалось отказать Дилюку. Их взгляды снова встречаются, и глаза Дилюка так блестят, что Кэйе хочется отвести взгляд. — Той ночью я не должен был… — Нет, — перебивает его Кэйа, потому что не может этого вынести. Не может видеть Дилюка таким расстроенным и сожалеющим. — Это не твоя вина, ты ни в чем не виноват, пожалуйста… Дилюк долго молчит, но затем… — Это и не твоя вина, — тихо говорит он, тянется к руке Кэйи и нежно сжимает ее. — Это не твоя вина, Кэйа. Приятно, когда тебя так держат. Ощущать кожу Дилюка, теплую и мягкую, на своей. Слышать ушами голос Дилюка, нежный, как ветер. Он не понимает, что начал плакать, пока Дилюк снова не обнимает его, и две потерянные души наконец находят друг друга. Влажное дыхание Дилюка говорит ему, что тот тоже плачет, тихонько шмыгая носом в шею Кэйи, когда руки Кэйи обнимают его и рисуют успокаивающие круги на спине как делал Крепус, когда они были младше. — Все в порядке, — говорят они друг другу приглушённым шепотом. «Все в порядке» и «мне очень жаль» и «я здесь», «я здесь», «я здесь» Они засыпают вместе, просто так, держась за руки друг друга так, будто они единственное, что связывает их с настоящим. Когда они проснутся, они начнут залечивать свои раны и научатся прощать себя. Когда они проснутся, они попробуют начать все сначала.
