Главный страх Достоевского

Шел n-й день пребывания Осаму Дазая в самой защищенной тюрьме для эсперов. N-нным звался он, поскольку член вооруженного детективного агентства «Лунный свет» задолбался вести подсчет дней и уже продумывал план побега. Судя по хитрожопому выражению лица сокамерника Дазая, Федора Достоевского, тот уже всё продумал и приступил к проработке деталей. А может, анекдот вспомнил. По мимике русского сложно понять, о чем он думает. В прошлый раз с тем же выражением он цитировал поэму Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» и пересказывал Дазаю «Муму» как пособие по эффективному утоплению. Дазай, конечно, был польщен, но предпочитал веревку и мыло. Тогда Достоевский пообещал подогнать ему в сокамерники Эрих Мария Ремарка. Дазай не знал, кто это, но уже хотел познакомиться. Неожиданно в коридоре (если таковым вообще можно назвать пространство, где находились заключенные) появился бледный донельзя охранник, нервно перебирающий в руках ключи. Он подошел к камере Достоевского и открыл ее. — Что, уже покидаешь меня? — засмеялся Дазай, логично предположивший, что русский уже привел в действие план по своему побегу. — И даже не поцелуешь на прощ… Осаму осекся. Его взору предстало вытянувшееся от удивления лицо Федора и его потерявшая связь с верхней нижняя челюсть. Происходило что-то явно незапланированное главарем «крыс». — Она пообещала показать нам «кузькину мать», — дрожащим голосом прошептал охранник, отходя от двери. — Мы не знаем, что это такое, но нам очень страшно! В воздухе буквально звенел невысказанный, но вполне логичный вопрос: «Какого чёрта»? Чёртом оказалась невысокая, но широкая в боках старушка, что выпрыгнула откуда-то из-за спины охранника. В тот момент произошло событие, которое Осаму Дазай отложил в памяти с пометкой «невозможное возможно»: Достоевский по-девичьи тонко вскрикнул и забился под кровать. На лице охранника, впустившего старушку в камеру опаснейшего криминального гения, отразилось искреннее понимание и сочувствие. Бывший мафиози еще ничего не понимал, но уже пожалел, что под рукой нет попкорна. Его ожидало воистину интересное зрелище. — Дитятко мое ненаглядное! — всплеснула руками старушка и бросилась доставать Достоевского из-под кровати. Тот активно сопротивлялся. Осаму знал русский язык постольку-поскольку. Его словарный запас ограничивался короткими и определенно неприличными словами, что посылал в космос Федор, когда ударялся мизинцем о ножку кровати. Но даже так Дазай смог догадаться: эти двое приходятся друг другу родственниками. Неужто бабушка пришла навестить любимого внука? А что, так можно было? Тогда Фукудзава-сан его, Дазая, отец родной, и они друг по другу ужасно соскучились! Откуда-то в районе камер видеонаблюдения послышался треск динамиков, будто кто-то в кабинете охраны включил микрофон. Охранник, что привел старушку к Достоевскому, спешно ретировался. — Птенчик мой, замерз небось в этой камере буржуйской! — пожилая гостья мало того, что достала Федора из-под кровати, уже и шапку-ушанку на его голову водрузила, и носки шерстяные на ноги, прямо поверх тюремной обуви. — И проголодался поди! Худющий-то какой, совсем на заморских харчах исчах! Ну, ничего, я тебе супчик принесла, и пирожочки, и компотик. — Ну, бабушка… — обреченно протянул Достоевский, но как будто его мнением хоть кто-нибудь здесь интересовался. Из-под шерстяного платка, укрывающего ее спину, женщина достала огромный мешок, судя по запаху, доверху заполненный едой. Дазай присвистнул. Он-то думал, это у нее горб. Зря он решил звуки издавать. Внимание старушки мигом переключилось на него. — Не свисти, денег в доме не будет, — недовольно пробубнила она. — Феденька, родненький, что это за Соловей-разбойник? Он тебя не обижает? Улыбка, растянувшаяся на устах Достоевского, лидировала по хитрожопости над всеми его предыдущими сразу. — Да, бабушка, знакомься, это — Осаму Дазай, из-за него я в тюрьму и сел. Член ВДА нервно икнул. Слова Достоевского прозвучали так, будто он ему смертный приговор подписал. Так-то оно и было, только… себе хуже Федор тоже сделал. — Ась, как ты его назвал? Зай? Вы с ним встречаетесь что ли? Вот говорила я твоей матушке, что нельзя тебя в платьица девичьи наряжать, а то сам девочкой станешь! И понятно, почему тебя в тюрьму из-за него посадили, при Сталине таких вообще расстреливали! Ух, безбожник узкоглазый! — старушка пригрозила сидящему в соседней камере и понимающему ее через слово Дазаю половником. Столовая утварь в ее руках возникла из той же котомки, что суп, пирожки и компот. Дазай невольно поежился и на всякий случай отодвинулся подальше. Отчего-то неизвестная старушка с половником выглядела опаснее Ёсано с тесаком. Из динамиков послышался дикий хохот. Достоевский недовольно посмотрел в их сторону. — Бабулечка, — елейным голоском обратился криминальный авторитет к родственнице, совершенно проигнорировав ее высказывания о чьей-либо ориентации. Видать, не впервой подобное слышит. — А тебя, часом, не Гоголь сюда привел? — Коленька, как есть, Коленька, — подтвердила бабушка, наливая суп в огромную миску, из которой не только Достоевского, но и всех заключенных в тюрьме накормить можно. — Ах, если бы не он, извелась бы бабушка от беспокойства! Я же звоню тебе, звоню, всю неделю дозвониться не могу… — Так это был телефон Достоевского?! — послышался из динамиков голос безымянного охранника. — А мы-то думали, хор Сатаны! — Это «Король и шут», плебеи, имейте уважение! — вторил им голос, ужасно похожий на гоголевский. —…я тогда возьми да позвони Коленьке, — продолжала вещать старушка, наполняя миску и совсем не обращая внимание на «голоса свыше». — Вы же с ним друзья лучшие, он-то точно бабушку не обидит, расскажет, что с ее Федечкой сталося. Он и поведал мне, что мальчика моего бедного в тюрьму посадили, голодом морят, со свету сжить хотят. Вот и явилась я сюда, кровиночку мою накормить да обогреть! — Гоголь, падла! — прошипел Достоевский и тут же получил по губам половником. Да с таким звуком, что Дазай небезосновательно запереживал о сохранности зубов соперника. — Ишь, понабрался в тюрьме бранных словечек! — праведный гнев старушки обрушился на Федора снежной лавиной, и тот не придумал ничего лучше, чем снова спрятаться под кроватью, откуда его мигом вытащили. — Вот помою я тебе рот мылом, будешь знать, как слова нехорошие говорить. Да еще про кого? Про Коленьку! Милого мальчика, который дороженьку к тебе и проложил. — Знал я, Гоголь, что ты убить меня хочешь, но чтобы так жестоко? — простонал Достоевский. Динамики вновь взорвались диким хохотом, а бабушка уже наполнила миску до краев. Повязав на шею внуку слюнявчик, она с ложечки принялась его кормить. То, что любимый внучок — взрослый мужчина с криминальным прошлым, настоящим и будущим, ее совершенно не волновало. — Давай, мой сладенький, ложечку за папу, который давно на нарах откинулся. Ложечку за маму, что от туберкулеза сгнила. Ложечку за бабушку по маминой линии, которую ты топором из интереса зарубил. Кушай, сиротинушка моя. Сиротинушка отчаянно уворачивалась от ложки, будто ее не супом, а крысиным ядом кормят. — Не хочу я суп! — хныкал Достоевский. — Тварь ли я дрожащая, или право имею не есть суп, если не хочу?! — А не поешь супчик, сладенькое не дам! Бабушка таки засунула в едва не плачущего лидера подпольной организации ложку супа и вытерла его рот краешком слюнявчика. Дазай пожалел, что под рукой нет телефона. За такой компромат подпольная мафия всё детективное агентство и шикарными квартирами бы обеспечила, и на сдачу Акутагаву в рабство подкинула. — Эх, не хватает только пива и чипсов! — раздался из динамиков голос захлебывающегося смехом Гоголя. Ложка с бабушкиными харчами так и застыла в руке, не добравшись до рта любимого внука. Взор пожилой женщины пугающе-медленно устремился к камерам видеонаблюдения. Из динамиков раздался испуганный писк крысы, осознавшей, как нещадно она лоханулась. — Ты там что, вредную пищу есть собрался, когда есть бабушкины суп и пирожки? — на весь этаж прогремел ее яростный рев, и стремглав кинулась старушка в кабинет охраны, дабы защитить дитятко неразумное от гадости заморской. Вопль отчаяния раздался из динамиков. Осаму нервно икнул. Достоевский православненько перекрестился. — Почтим память Гоголя минутой молчания, — сказал Федор, брезгливо отодвигая от себя суп. В его словах не нашлось ни капли сочувствия, лишь злорадство и пожелание Гоголю долгой и мучительной смерти. Дазай, почувствовав, что опасность, пусть временно, но миновала, облегченно выдохнул. На его устах расцвела усмешка, а из уст полились ядовитые речи: — Кто бы мог подумать, что у крысы есть настолько заботливая кошка. — Обо мне хоть кто-то заботится, — ударил по больному Достоевский. — Да-да, та самая любящая бабушка, что не знает вкусовых предпочтений своего внука, — не оставил колкость противника Осаму без ответа. — Она помнит любимые блюда меня в десятилетнем возрасте. То, что вкусы людей со временем меняются, ее совершенно не беспокоит, — пожал плечами Федор. — Кстати, об этом. Если я к ее приходу не доем суп, меня поставят в угол и оставят без сладкого. В сложившейся ситуации меня не радует абсолютно всё. Поэтому, поможешь? И Достоевский протянул мафиози из соседней камеры миску супа. Дазай удивленно приподнял бровь. — И как же я тебе с этим помогу? Между нами стены, не забыл? Нисколько не изменившись в лице, Федор вышел из своей камеры, достал ключи из двери, открыл камеру Дазая, положил перед ним миску супа, ложку и кусок хлеба, закрыл камеру Дазая и вернулся в свою. Осаму почувствовал, как задергался глаз. — Ты это серьезно? — единственное, что смог вымолвить он. Достоевский заговорщически подмигнул ему и принялся копаться в бабушкиной котомке в поиске пирожков. — Активнее работай челюстью, давай, — подбодрил он товарища по заключению. — Если бабушка вернется раньше, чем ты доешь, скажу, что ты забрал у меня суп. Знаешь, что тогда будет? Тогда в углу без сладкого стоять будешь уже ты! Возможно, без пары передних зубов. Слова русского прозвучали как настоящая угроза. Дазай с невиданной доселе скоростью приступил к поглощению блюда. Тот оказался фантастически вкусным, лучшим из всех, что он когда-либо пробовал. И чего Федор отказывается от этой пищи богов? Дурачок, не иначе. Закончил с супом Дазай аккурат к возвращению бабушки. Под левой мышкой тащила она грустного Гоголя, а справа… — А этот откуда взялся? — не сдержал удивленного возгласа Дазай, узрев брыкающегося и пытающегося цапнуть за руку старушку Чую. Полностью черные глаза и клыки у бывшего напарника его ничуть не смущали. В принципе, Накахара всегда был для него бешенным монстром, сейчас хоть истинное лицо показал. — Меня спасать пришел, — раскрыл свой разрушенный план побега Федор. — Но с появлением бабушки никому уже не спастись… Бабушка, ты зачем его с собой притащила? Не смогла пройти мимо грустной собачки? — Веду я, значит, Коленьку, — принялась объяснять свой поступок старушка, поудобнее прижимая к груди озверевшего Накахару. — Глядь — а эта бесовщина охраннику в шею вцепилась, грызет что-то. Я и подумала, голодный видно. Вот и привела его нормальной еды попробовать. А то виданное ли это дело, с голоду людей кушать? Достоевский закатил глаза, будто его бабушка не в первый раз каннибала домой приводит переучивать. Дазай же почувствовал острое желание стукнуться головой о стеклянную стенку камеры, желательно, насмерть. К подобной мотивации его нежный, пропущенный через мясорубку мафиозного детства мозг был не готов. Невозмутимая старушка усадила рядом с внуком Гоголя, что мигом прижался к лучшему другу и засиял от счастья, и Чую, который, лишенный возможности откусить бабушке руку, попытался проделать то же самое с Николаем, но, обманутый способностью последнего, вцепился в свою же ногу. Ничему не удивляющаяся бабушка всучила Гоголю пирожок, отцепила Накахару от его же конечности и принялась вытирать ротик Федору, что уже успел перепачкаться в капусте и тесте. — Ты мой сладкий, ты мой грязный, неумытый поросенок, — ласково приговаривала она, совершенно не обращая внимания на сложившегося пополам от смеха Гоголя и отрекающегося от суицидальных мыслей Дазая, ибо ради таких моментов стоит жить. А вот Накахару ей совсем не стоило игнорировать… — От паразит такой! — всплеснула она руками, увидев, что достал из ее котомки мафиози. — Привезла любимому внучку хорошего крымского вина, а какая-то зараза рыжая присосалась к бутылке. А ну, положи, где взял! Чуя, по звериному зашипев, залез под потолок и принялся потягивать вино, будто молоко младенец. Даже причмокивал так же. Бабушка попыталась достать его ложками да половниками, но пока жив Накахара, ни одно живое существо не способно отобрать у него алкоголь. — От скотина! — топнула ногой старушка. — Ничего, напьешься, завалишься спать, и уж тогда-то я тебя так трахну табуретом, неделю ходить не сможешь. Дазай не знал, что слово «трахнуть» в русском языке имеет еще и значение «ударить», посему картина, представшая в его сознании, поражала жестокостью и порнографичностью. Еще никогда в жизни он так не хотел спасти жизнь и, в первую очередь, задницу Чуи. — Бабуль, а ты надолго к нам? — как бы невзначай поинтересовался Достоевский, который так же пытался отобрать у рыжеволосого бутылку, для чего задействовал тяжелую артиллерию: подбрасывал к потолку Гоголя. — Ой, да ты не переживай, касатик мой ненаглядный, — отмахнулась бабушка. — Пока из тюрьмы не выпустят, точно тебя одного не оставлю. — Понял, пора сваливать. Чуя, фас! — Сам ты «фас», — неожиданно для всех подал голос Накахара, который под действием вируса Стокера не то, что сопротивляться приказам господина, даже разговаривать не должен. — А я Морина радость, Коёна гордость и Дазая Осаму кислород. — Воистину, «Черный Доктор»* лечит и тело, и душу, и вирус бессмертного эспера, — пораженно протянул Достоевский, не успев поймать летящего Гоголя, из-за чего пятая точка последнего смачно познакомилась с полом. Содержание речей Чуи, как и его заплетающийся язык, недвусмысленно намекали о хорошем опьянении и перспективе в скором времени обзавестись с Николаем общим другом, но то ли инстинкт самосохранения у Накахары работал лучше других, то ли его способность умела функционировать автономно, однако ни он, ни бутылка вина потолок покидать не собирались. Дазай даже предложил ему туда подушку и одеяло закинуть, чтобы ночевать не холодно было. Кто же знал, что это несчастной подушкой полтора метра чистой агрессии с потолка и собьют? — Чуя, беги! Эти чертовы русские изнасилуют тебя мебелью! — что есть мочи закричал Дазай. Накахара среагировал еще на «чертовых русских» и бросился прочь из тюрьмы, снося собой стены. В принципе, так он и проложил путь побега и бывшему напарнику, и «чертовым русским». — Пойду я проверю, что ли, как там мои ученики поживают. Как бы там кому голову от переизбытка чувств не снесло, — невинно протянул Осаму, открывая дверь своей камеры шпилькой для волос и, пританцовывая, направился в сторону добегающего уже до канадской границы Чуи. — А у меня трехлетний управляющий казино невыгулянный дома сидит, — пожал плечами проследовавший за ним Гоголь. — Коля, не бросай меня! — протянул к нему руки Достоевский, но тот как настоящий лучший друг показал ему средний палец и скрылся в недрах тюрьмы. — Ой, как жаль, все твои друзья поразбежались, — всплеснула руками бабушка. — Придется тебе одному доедать всю кастрюлю супа, а то пропадет. — ДАЗАЙ, СПАСИ, Я ВСЕ ПРОЩУ! Кто же знал, что победить криминальный авторитет, опаснейшего гения преступного мира можно, просто заслав к нему бабушку? А ведь однажды эта милая, заботливая женщина узнает, из-за какой именно плохой компании ее мальчик невинный в тюрьме-то оказался, и не станет больше «Смерти небожителей», но это уже совсем другая история…