Пустоцвет

Благодаря одной лишь Шкурник, настойчиво рванувшей к кабинету и затянувшей меня за собой, вошли мы под самый звонок и под самый колкий взгляд литератора. Подруга прокляла меня под нос. Мужчина махнул нам рукой в сторону парт, с победоносной улыбкой проводив меня взглядом, когда я при входе же споткнулась об чужой стул. Солнце снова вдарило в лицо, стоило мне мрачно миновать окна, картинно поморщившись, как заправский вурдалак. Не успела и задницу приземлить на стул, упершись в шкафы спиной, как меня тут же дёрнули на ноги:     —Нет, Александра, давайте сюда. У вас с Онисимовой рокировка, —кивает он на уже пустую парту под своим носом, и недовольный взгляд, видимо, той самой Онисимовой, сдвинувшейся на третью парту другого ряда, заставляет впасть лишь в большую депрессию. Ну что за бред, началка ведь давно закончилась… Заебанно сгребаю свои тетрадки в руки, возвращаясь к начальной точке своих страданий. Девушка за третьей партой меня теперь ненавидит. Ещё бы, со среднего ряда всегда отсвечивает, если доска чистая, а на литературе выживают только сильнейшие и те, кто ведёт записи. Я вот самую уродливую тетрадь специально для Кравцова выбирала. С каким-то накуренным енотом и очень толсто выделенными полями.     Бес моим переездом на первую доволен.     И всё начинается снова. Литератор бродит по классу, весьма увлечённо вещая о важности людских пороков, отражаемых в Воланде. По помещению то и дело разносится шкрябанье ручек, пока несчастные ребята пытаются успеть законспектировать поток сознания преподавателя. Мне, очевидно, скучно. Редко записываю по несколько предложений, полулёжа за партой, в остальное время со всей самоотдачей выводя на разлинованном листочке фигуры. Сначала это были голые ведьмы, водившие хороводы — типа пытаюсь быть уместной, — потом женские фигуры начали быть похожими на мужские, а в хороводе кто-то явно затанцевался и пошёл по кругу. В.Н. гордо вымерял шагами старые паркеты, редко притормаживая возле моей парты. Распущенные волосы явно мешали его обзору, поэтому скрывать свое безделье не составляло особого труда. Хоть в чём-то меня спасает распущенная внешность. Шкурник сзади изредка похихикивала между делом, похоже, догадываясь, чем я тут страдаю. Окончив своё путешествие, мужчина из конца кабинета делает замечание кому-то. Все притихают. Великомученик, чем-то помешавший литератору, неуклюже шаркает к доске, беря в руки мел. Кравцов идёт за ним слаженно и запредельно медленно, парня, кажется, скоро стошнит от напряжения. Это тот самый чувак, что ждал меня под дверьми в прошлый вторник в компании одноклассников. Как там его, Костя? Он, видно, в ожидании знака свыше секундно глянул на меня, и осталось лишь криво улыбнуться.       —Начертите нам схему тем, затрагиваемых в романе, Антипов, —устраиваясь в своём кресле, произнёс преподаватель, и класс как-то понуро закопался глазами в конспекты, ну очень заинтересованно перелистывая тетрадки. Константин сжал в пальцах мелок, обречённо глядя на доску. Я вернулась к своим картинам.     Аура немого садизма, конечно, долетала до меня, пока парень метался у доски, неуверенно скрипя мелом, но вырисовывание фигур как-то занимало больше. Прервало меня движение под столом, заставившее замереть. Твою мать, какого...     Да он в конец оборзел.     Тихо хлопнула ладонью по парте, закрывая свои творческие плоды и пытаясь выглядеть спокойной. Удавалось последнее крайне плохо, потому что чужие ботинки под столом взяли мою стопу в захват совсем не случайно. Я возмущенно глянула на беспардонно наблюдающего вообще за Костей на трибуне.     —А что насчёт любовной темы? Неужели её, по-вашему, не присутствует?     Мел забегал с новой скоростью.     —Не забудьте указать, в чем она проявляется и какое имеет значение, —стягивая мою туфлю.     Да что ты, блять, вытворяешь? Мало было автобусного рандеву?     Остается только молиться, что никто на нас сейчас не смотрит. Хотя, наверное, вряд ли кто-то что-либо увидел бы — слишком уж большая площадь опоры у его рабочего стола, что очень выгодно прикрывает вытворяемое под ним безобразие. Попытка вырваться успехом тоже оказалась обделена — положение стало ещё более невыгодным. Ну блин. Пнула его левой ногой, но едва ли это подействовало. В.Н. ухмыляется в ладонь, все ещё поглядывая на ученика, делая ему новые замечания.     А каким серьезным мы ходили на неделе, надо же! То ли детство в жопе заиграло, то ли я тут кого-то явно веселю. Это призыв к дисциплине или просто ехидные замашки? Просто если первый вариант, результат выходит прямо противоположным.     Звучно выдохнув, закатываю глаза, нервно облизнув губы.     Ну ладно, вызов принят.     —Лучше, чем вести, наверняка, высокоинтеллектуальные беседы с Гориным, —едко усмехнулся он старшекласснику, и тот опустил глаза, помявшись, будто первоклассник, —слушали бы меня на уроках. Это важное произведение в мировой литературе, поэтому... —прервался резко, когда мысок моей туфли скользнул под серую штанину брюк. Как тебе такое, учитель жизни ты мой? —извольте напрячь уши в сторону наших общих тем, пожалуйста, —уже тише под слегка непонимающими взорами учеников. Я же останавливаться не спешила, дошла до манжеты носка под тяжёлыми серыми глазами, ухмыльнувшись. А что, думал, один можешь до людей как ни в чём не бывало докапываться? За лодочки разорву на месте. Даже захват голени немного ослаб, неужели. У самого, главное, такое лицо пуленепробиваемое, словно для меня уже готов отдельный котел за шкафами в его розовом аду. —Присаживайтесь, Константин.     Под самый звонок, но туфлю мне таки вернули. Я уж было намылилась к Янчику, чтобы объяснить её недоумевающему выражению причину своих радостей, как вдруг листок с гомоеблей у меня из рук нагло выдернули. Вот же ж. Я буквально позвоночником прочувствовала его хитрый взгляд, впившийся в кожу, широко распахнутыми глазами глянув на подругу, вытянувшуюся в попытках скрыть улыбку. Похоже, сегодня вместе мы не возвращаемся.     —А Вы, Цветаева, не торопитесь. С Вас ещё отработка за пропуски, —угрожающе усмехаются позади, заставляя невольно потереть руки. Хочется курить в его обществе, а в его классе — мыть руки до локтей. Ещё один час я не выдержу.            * * *     —Мне кажется, я скоро того.     —Ну уж нет, я первая.     На фоне нашего удручения Яна сидела уж больно бодрая. Отыграла свой концерт, и теперь сияла, как брильянт. Молчала в тряпочку и ради приличия пыталась поменьше улыбаться от ощущения триумфа. В контраст от сестры, Паша развалился рядом на столе, обсуждая со мной все тяготы жизни.     Апрельское солнце светило сквозь коричневые жалюзи на пыльных окнах, аккуратно опоясывая края ламп, полосами проходя по деревянной мебели и старому паркету. Стеклянные витрины кассы слабо отражали свет, женщина за ней совсем заскучала, оглядывая наш и соседний единственно занятые столики. В будние дни тут совсем не так людно, как в выходные. Рядом рубились в картишки три деда, все как под копирку. В грязного оттенка коричневых костюмах с выглаженными воротничками и в соломенных шляпах, прикрывающих хитрые черные глазки. Разве что бороды у всех были разные и вкупе выглядели как каталог из барбершопа. Весь свой азарт они запивали концентрированно чёрным кофе, запах которого плавно переселялся и на нашу компанию.     —Я правда скоро сдохну на этой подработке. Запрягают так, словно я тут на полную ставку. Хоть бы зарплату тогда увеличили, —поворчать мы с Пашей любили оба. Он — в особенности. «Понимаешь, Аль, вот ворчишь — и словно покурил, прям от души отлегает». Вот и ворчал со всеми старческими замашками, поднимая голос и закатывая глаза. Зато берёг легкие, можно сказать. Молодец.     —Так уходи, ты же до этого в супермаркете работал, чего бы не вернуться? Или вообще не работай, уж лучше учись, —скучающе верчу трубочку в стакане, поглядывая на наш с дедом магазинчик напротив. Не похоже, что он собирается его открывать сегодня. —Родители тебя обеспечат и так, вообще не могу понять, что вы тут устраиваете самоэксплуатацию. Ну Яна ещё ладно. Яну я понимаю. А тебя — нет.     —То же самое могу сказать и тебе, —недовольно бурчит, поднимая со столешницы покрасневший лоб и кладя уже подбородок.     На мгновение запинаюсь об свой собственный вздох, переводя взгляд в карие глаза.     —Это другое…     —Нет, правда, бери у этого ублюдка хотя бы деньги. В конце концов, пусть хоть немного откупится за свою мразотность. Ты за семнадцать лет уже напахалась.     —Я из их рук даже на гематоген мелочь не возьму, —хмуро оповещаю, глядя исподлобья.  —Не собираюсь быть им хоть чем-то должна.     Шкурник смотрит продолжительно, на секунду переведя глаза на сестру, зависнувшую в некой прострации, и тяжко вздыхает.     —А я бы драл с него деньги как только можно.     —Ну так иди попробуй.     И тема закрыта. Постоянно имеет место моё удивление, как при таком токсичном общении с моей стороны паренёк ещё не сбежал сверкая пятками.     Было бы гораздо проще, если бы и вправду сдался. Да и мне — менее совестно.     —К тому же, я, скажем, поддерживаю семейный бизнес. Дед загнётся вместе с магазином, если я брошу работать.     —Ну это да. Кстати! Ты так и не рассказала, что было с литератором, —несколько обиженно пробурчал, оживив и себя, и Яну. Та после недолгого отвлечения снова вернулась к нам, внимательно на меня посмотрев. Блять, и как он так умеет подбирать все самые неприятные мне темы?     —Да мне и сказать особо нечего. Это была первая отработка, а у меня уже чувство, будто я прожила с ним бок о бок три века. Настолько доколебаться за час — это природный талант. Заставил нашкрябать три листа, а сам в конце такой: «проваливайте побыстрее, Цветаева, дохуя много времени занимаете». Вот вы писали ему сочинение по «Тихому Дону»? —обращаясь к подруге, даже вдруг став поживее от столь животрепещущей темы.     —Две штуки. Про изображение войны Шолохова и вечные проблемы.     —Он дал мне восемь. Восемь, сука! Я за час только одно накатала, остальное впихнул на дом до следующей недели. Вот я как должна ему это осуществить? Мне теперь послать нахуй физику и писать его ебаные сочинения, или что? У меня экзамены через два месяца почти, а тут всплыло это дерьмо.     Паша сидел с пораженным лицом, даже побледнел. Примерно с таким же сидела я, выслушивая его задание.     —Жесть он лютый. Мы в классе вообще просто прочитали тогда пару глав, да и всё.     Я вскинула руками.     —И зачем я только перевелась… Поскорее бы уже выпуститься.     —И не говори, —Яна задумчиво отпила своего синего чая, закатывая глаза на просиявшего от гордости первокурсника нашего лингвистического университета. Злорадствовать над тем, что всё, через что он уже прошёл, нам с Яной ещё только предстоит, было уже Пашиной личной традицией. И никто её не нарушал.     Все-таки школа реально была адом.     —Ежедневная отработка… —Паша снова улёгся корпусом на стол, отчего его голова легла уже совсем рядом со мной. Откинулась на спинку дивана, запуская пыльцы в эту колючую недошевелюру. —Теперь мне кажется, что ты реально отъедешь первой.     —Ну, вы знаете, где меня хоронить.     —Я принесу цветочки на могилку, —Яна премило потёрла костяшки моих ладоней, невольно ещё больше растормошила голову брата. Тот с хрустом покатился лбом по поверхности, жалобно застонав, и мы синхронно хохотнули с Янчиком под странным взглядом женщины за кассой. Входная дверь со скрипом отворилась, оповестив о новоприбывших клиентах. Половицы пола под их ногами заскрипели, и кассирша звучно стукнула по столешнице, перевешиваясь через неё и шипя:     —Паша! Чего разлёгся?     —Иду, —страдальчески протянул, мягко выскальзывая из-под моей руки, а заодно и из-за стола. —Пиздец. Не вздохнуть, не пёрнуть, —это уже нам в качестве прощания, на что мы с женской составной семьи Шкурник синхронно захихикали, наблюдая за слащаво улыбнувшимся уже прошедшим за дальний столик посетителям.     Они, брат с сестрой, вырастя в одном доме, с одними родителями, всегда казались мне чрезвычайно разными. Первое время я даже напрочь отказывалась верить, что эти два человека близкие родственники. Да ещё и кровные. Даже внешне они были ни капли не похожи. Разве что глазами. Пристальными и многое замечающими. Вместе они взаимодействовали удивительно неплохо, и порой, смотря на них, меня разъедало концентрированное чувство зависти и непонимания. Пай-девочка, занимающаяся всем, что существует на свете, и парень, который был величайшим раздолбаем всего год назад, да и сейчас в нём это не исчезло. Строгие, но любящие их родители, которые вполне могут осуществить любые их пожелания. Живущие в достатке, экономящие, но во многом себе не отказывающие. Работающие ради опыта и пополнения трудовой книжки, а ещё немного — от упрямства. Не ради средств на пропитание. Не ради того, чтобы не выглядеть отбросами в глазах матери и отца.     Иногда мне кажется, что даже их двоих я ненавижу.   * * *     —Александра, Вы меня прямо-таки удивляете.     Понуро поднимаю взгляд на даже не глянувшего в двери литератора. Поток восьмиклассников ретировался из его кабинета с облегчением, завешивая прощаниями, и мне пришлось отойти к косяку, чтобы эти каланчи меня не сшибли. В.Н. что-то перебирал на столе. Стопки тетрадей и листов довольно неровные, издалека виден слой пыли и грязи на правом углу столешницы, где стоит стакан с письменными принадлежностями, чашка вообще кое-как пытается удержаться на краю на одной воле Божьей.     У него глаза на затылке, похоже, всё же имеются.     —Здравствуйте.     —Здравствуйте, —отвечает с лёгким вздохом, под которым я прохожу к первой парте, ощутив легкую прохладу, щекотнувшую висок.     Сначала хотела сказать, что в таком случае я весьма удивительно пошла нахуй отсюда, но вдруг поняла, что пересираться сил не осталось. Вчерашний и сегодняшний дни меня морально истощили. Сегодня с утра пораньше почему-то весь класс обратил на меня своё пристальное внимание, не стесняясь расспросить, что за пытки мне в итоге приходится терпеть у Кравцова. Язык в какой-то момент дал заднюю и начал заплетаться, из-за чего многие не удосужились нормального ответа. Физик, к которому я хотела как обычно навязаться в лабораторную после уроков, с виноватой миной ответил, что ему не хочется, чтобы из-за него у меня возникали проблемы с другими учителями. То есть мягко намекнул на главное чудовище пятого этажа. В следующий раз, так в следующий раз. Хотя, конечно, грустненько всё это.  Кравцов вроде удовлетворён, расслабленно перекладывает макулатуру, ожидая, видно, пока я расположусь. Чему-то кивнула, молча кинув на стол тетрадку и ручку. Однако, усадив меня за парту, литератор никаких попыток впихнуть мне задания не предпринимал. Завис в телефоне, возвышаясь над моей фигурой совсем уж по-коршунски. Я, конечно, развалилась, соответствуя всем своим навыкам к изгибанию корпуса, чтобы тот поскорее вспомнил о моём существовании и поспешил с предстоящими муками. Но не сработало.     Что за молчание? Словарный запас истощился?     Минуты через две я откровенно заскучала, ещё и доставучее солнце так и норовило прожечь сетчатку глаз. Почему он никогда не задвигает жалюзи?     Только я с раздражённым пыхтением потянулась за верёвочками, параллельно стараясь не расплакаться от боли в глазах, как мужской голос снова зазвучал на пару с отдаляющимися шагами:     —За мной.     Как собаке…     Какого нахуй хуя.     Это единственная фраза, которая порывалась сорваться с губ. Потому что какого нахуй хуя. Он потащил меня на первый этаж. Пытаясь поспеть за широкими, быстрыми шагами Кравцова — этот человек ходил удивительно шустро, — а на каблуках сие было ужасно непросто, пару раз чуть не налетела на литератора со спины. Вместо этого только отряхивала юбку и показательно громко цокала, на Морзе передавая сигналы, что, дядь, притормози, блондинки умирают на лестницах. Тормозить это существо даже не думало. И, занятая мыслями о том, какой же он мудак, я даже не сперва поняла, где оказалась. Катастрофически душное, неубранное помещение защекотало горло на первых парах, заставляя сдержать кашель. Я выглянула из-за широкого плеча щёлкающего выключателем учителя. Маленькая смехотворная сценка, много-много ободранных и полусломанных стульев в мягкой обивке, повсеместно развешанные тяжёлые плотные шторы какого-то грязного цвета и выглядывающий из-за одной из них черный рояль. Актовый.     Что за абсурд.     —Вы мне предлагаете стихотворения с трибуны читать? —насмешливо поинтересовалась, притягивая к себе трёхметровую скрипучую дверь с намереньем закрыть и наблюдая за мигнувшим светом ламп, приведённых преподом в рабочий режим.     Однако тот молча прошёл до сцены, а после и по лесенке на неё саму. Я же пошутила. Не смешно?     Неуверенно делаю пару шагов следом. Останавливаюсь. Неприязненно оглядываю пустой зал. Продолжаю идти. Четыре шага по лестнице, и мы снова на одном уровне. Объективно, на одном. А по факту он даже смотрит на меня как на существо низшей ступени эволюции. Чувствую себя какой-то вошью, хмурясь под этим взглядом и отворачиваясь в пол, думая, начерта он сел на банкетку.     —Вам в кабинете уже не нравится?     —В кабинете невозможно петь, звукоизоляция плохая. Распугаем ещё всех.     —Ладно.     Ладно. Что?     —Петь? —рывком поднимаю подбородок, и в глазах пестреет звёздочками. —Какое петь?     —Петь, —растягивает по буквам, будто общается с душевно больным. Плавно поворачивается к инструменту, поднимает крышку, и оттуда показываются желтоватые клавиши. Меня передергивает от одного лишь взгляда на них. —Будем петь, Цветаева.     Какого...     Открываю рот, пытаясь сказать то, что думаю, но не говорю ничего, потому что в голове какой-то белый шум, и один единственный знак вопроса. Как озвучить вопросительный знак? Есть такая буква в алфавите?     Это сон? Прикусываю щеку изнутри, но почему-то болит по-настоящему. У мира едет крыша, приплыли. Литераторы предлагают мне ещё и петь, не хватало-то в жизни счастья.     —Мы так не договаривались. Я не умею петь. И вообще, какого... кхм, почему я должна? Литературу отрабатываю вроде, а не музыку.     —Тогда давайте сделку. Вы поёте у меня, а я ставлю зачёт за все пропущенные занятия по моему предмету. И за все работы по ним соответственно.     Не смешно. Вообще ни разу.     Пою у него. Где у него? Дома? В публичном особняке? На свадьбе? На похоронах? О чём вообще речь?     Издаю невротический смешок и ничего более. Смотрю в ответ, словно на ожившего прадеда, который вдруг появляется на кухне со словами «о, Алька, хочешь бутерброд?». Он пьяный? Или я? Чья эта галлюцинация? Что за идиотское предложение, он ведь не серьёзно? Я не верю. Следуя Станиславскому, никак не верю. Похоже на низкосортный юмор с дешёвого радио, где работникам зарплату начисляют самокатами.     —Издеваетесь?     —Отнюдь.     —И в чём же здесь для Вас выгода? В чём смысл?     —Какая разница? Это уже не Ваша забота, я лишь предлагаю то, что удобнее нам обоим, Александра, разве нет? —осколки серых глаз впиваются в плоть, пугающе медленно, со странным блеском скользя в полутьме помещения. И почему любая его фраза начинает выглядеть как угроза…     —Не знаю, что тут удобного, но в любом случае сказать мне нечего. Я не пою.     —Почему?     А это что ещё за вопросы. Они не попадают в ОДЗ, молодой — или не очень — человек, я к таким не готова.     Почему.     Да какое право ты имеешь всё время докапываться до меня со своими «почему»?     —Вы меня слушаете вообще? Сказала же, не умею.     И я не верю тебе и твоим внезапным предложениям, под которыми кроется скрытый от меня мотив. Либо говори полностью, либо не предлагай вообще свой дебилизм.     —Да неужели, —теперь даже не глядя в мою сторону. Дёргает бровями вверх и оставляет на губах что-то, напоминающее ухмылку. Нервно дёргается нос, и приходится напрячь мышцы, чтобы остановить предшествие тремора. Блять, ну не могли же написать в ученической карте настолько много. Недолгое самоугнетение вновь прерывает В.Н.: —Хорошо, если не умеете, я научу.     —Не хочу.     —Почему? —Кравцов всё не унимался. Перманентно спокойно и равнодушно смотрел на лаковое покрытие рояля, где осела пыль, и даже не прибавлял ни капли убедительности или раздражённости тону. Типа ты ведь и так согласишься, что, мне ещё и уговаривать тебя надо? А губы тебе джемом не намазать? —Не видите здесь выгоды для себя? Тогда я напомню, что в ином случае за Вами долг в двадцать семь сочинений и один реферат за программу одиннадцатого класса. Плюсом пять стихотворений наизусть, —всё это время стояла с максимально скептическим и насмешливым видом, однако, услышав заоблачные числа, не сдержала щекотку в гортани и подавилась воздухом. Простите, сколько?! —У меня насыщенная программа, —пожал плечами, улыбаясь одними глазами. Притом уделял внимание исключительно инструменту, никак не мне. Сегодня ему даже смотреть на меня не хочется, очень интересно. —Ну, всё ещё сомневаетесь?     Шутник. Он случайно в камеди не работал? Или откуда столько безгранично ужасного чувства юмора? А мне ещё вся школа твердила, что этот дядя строгий, свирепый и вечно угрюмый. Уж если с первыми двумя пунктами согласиться я могу, то с последним дайте-ка сказать пару слов в опровержение. При мне литератор хищно скалится во все тридцать два и стебёт с самой первой встречи. Так что уж не знаю, насколько он злобный (но уж наверняка знаю, насколько злопамятный), однако ж лукавство я различить могу. Так вот, этот человек его не лишён.     Запугивал он меня, или же пропуски и впрямь сильно подвели, неважно. Я уже почувствовала, что сраный филолог задавил меня. Авторитетом, угрозами или чем бы то ни было. Не рановато ли я начала оставлять свои позиции?     —Прошу прощения, а песен тоже будет двадцать семь? —пытаясь не убавлять смешинки в голосе, хотя, сказать честно, хотелось больше плакать.     —Гораздо меньше. Но скажу, что учить их будет многим легче. Особенно Вам.     Уже и так понятно, что завлекать меня в свои долбанные песни-пляски он пытался как можно мягче. Мол, ты же сама решение приняла, на тебя никто и не давил вовсе. Грязные манипуляции, В.Н., очень грязные.     —Ну что?     Что, что.     —А если у меня нет голоса?     —Его всегда можно поставить.     —А вот чувство ритма нельзя.     —Разве у Вас его нет?     —А может и нет. Вдруг не буду попадать в ноты.     —Я сделаю так, что Вы будете.     —Откуда такая уверенность? Это ведь не исправляется, врачами доказано.     —Проверьте сами.     —Я не хочу петь.     —Почему?     Заебал.     —Стесняюсь.     —Сцены?     —Людей.     —А по Вам и не скажешь. По-моему, Вы, наоборот, очень раскрепощены.     —Ну и сцены тоже…     —Привыкнете со временем.     —Да Вам самому это разве принесёт хоть какой-то толк? Только больше мороки, разве нет?     —Вы меня пытаетесь убедить или себя? —утомленный моими дурацкими вопросами и отговорками, вместо пешек пошел уже ладьёй. Я вмиг заткнулась, заводя руки за спину. Не хочу петь. Не хочу возвращаться в музыку. Потому что если вернусь в неё — вернусь и в другие сферы. Это просто полное фиаско, падение в бездну. Бесконечные разочарования, «недостаточно», дедлайны и ограничение во времени. Вечная тряска левой руки. Зато «достойный человек». Зато «скажешь мне спасибо в будущем». Зато «не биомусор», «не бездарность». Разве мне оно надо? Разве этого я хотела? Хотела этого она.                                  Но тогда и ты тоже, Аля?     Но тогда и я. Раньше. Раньше, какой-то там год назад я хотела и не такое. Другой вопрос — к чему привели мои желания. А мои желания являются только точной копией стремлений матери, её амбиций, её планов.     —Сначала инженерный, лучше экстерном. Потом музыкальное училище, консерватория — и всё получилось, —тонкие сухие пальцы помешивают ложкой в чашке кофе. Цзынь, цзынь, цзынь, цзынь. Мама смотрит на меня со странной задумчивостью. —Можешь параллельно помогать учителю фехтования, к тому времени как раз сдашь экзамен. Правда ведь?     Слушаю её завороженно, впитывая каждое слово, прокручивая в голове все фразы, заучивая наизусть. Инженерный экстерном, консерватория, экзамен.     —Конечно. Как раз так и собиралась.     —Ну вот и хорошо. Учись, —кивает головой на сжатый в моих руках учебник и тихо уплывает в свой кабинет. —Учись.   Вы меня пытаетесь убедить или себя? Естественно, Вас. Я личность убеждённая. Мне пение нахуй не сдалось. Мне и литература не сдалась. И музыкалка. Ничего из этого, из Вашего. Оставьте себе и приберегите для другого, кому надо. Мне не надо.                                  Вижу я, как тебе не надо.     —Нет, —вкрадчиво, почти по буквам растягивая в морозное лицо литератора с издевательским выражением. Крутой разворот — благодаря каблукам он вышел эффектно, как будто вырезка из драматического детектива — и громкие шаги. Бам. Дверь в актовый за мной оглушительно хлопнула с некоторым треском древесины, и стук лодочек эхом пронесся по коридорам, к выходам. А за спиной — тишина. Улыбка стала лишь шире, и, вылетая из здания, в зеркало мельком заметила, какой яростью и горечью она подернута.     Песни сраного филолога я жрать не собираюсь.